На прошлой неделе рейтинговое агентство Standard & Poor`s пошло на немыслимый ранее шаг: впервые за последние сто с лишним лет рейтинг американских долговых бумаг опустился с наивысшей возможной отметки ААА до АА+ с перспективой дальнейшего снижения. На это наложились неблагоприятные отчеты об американском рынке труда. В результате биржевые индексы США поползли вниз.

Вслед за ними упала цена на нефть: если еще две недели назад прогноз на год вперед был около 107 долларов за баррель, то сейчас среднегодовая ожидаемая цена нефти составляет 87 долларов.

Кроме того, ситуация с европейскими займами продолжает ухудшаться, и не исключено, что ЕС придется помогать не только Греции, но и Италии, что может потребовать совсем иного масштаба трат. Если это и правда произойдет, появляется опасность — на этот раз не надуманная, — что еврозона в своем нынешнем виде перестанет существовать.

Оценка диспозиции

После снижения рейтинга США представители Министерства финансов Китая призвали американцев сделать хоть что-нибудь, чтобы не допустить дальнейшего его снижения. Нервозность китайцев понять легко: большая часть их колоссального золотовалютного запаса инвестирована в американские долговые бумаги. Возможное их падение в цене уменьшит стабильность и китайской финансовой системы.

Проще говоря, то, что происходит на мировом финансовом рынке, может быть расценено как начало нового витка мирового кризиса, только на этот раз спусковым крючком послужит не перегретый рынок недвижимости, а чрезмерные социальные обязательства, из-за которых и Европа, и Америка влезли в долги.

В результате кризиса 2008 года российская экономика пострадала сильнее других: российский ВВП снизился на 8%, то есть в два-три раза больше, чем в США и ЕС. В августе прошлого года председатель комитета Госдумы по экономической политике и предпринимательству Евгений Федоров заявил: «Если говорить об уроках и послекризисной ситуации в России, я бы сказал так: Россия после кризиса стала сильнее и значительнее». Но так ли это в действительности?

В чем-то август 2011-го похож на октябрь 2010-го: например, российские корпорации по-преж­нему сильно зависят от иностранного капитала, который предпочитает приходить к нам в виде займов, а не инвестиций. Научный руководитель Высшей школы экономики Евгений Ясин недавно заметил, что «наши компании тем и живы, что постоянно реструктуризируют свои зарубежные долги, которых скопилось уже больше 400 миллиардов долларов. При этом они занимают больше, чем отдают».

Иностранные компании избегают инвестировать в Россию напрямую, так как не вполне уверены в надежности российского рынка. Поэтому они предпочитают давать в долг. И стремление инвесторов при первой панике на мировом рынке увести капитал из России — это наша плата за условность прав собственности. В этом смысле за последние три года ситуация к лучшему не изменилась. Самое неприятное — то, что спекулятивный капитал в России тем не менее пасется, а вот инвестиционный, который мог бы способствовать развитию промышленности, осторожничает.

Известным преимуществом российской экономики является то, что она устроена достаточно просто. Поэтому кризисы протекают в ней хоть и остро, но быстро и имеют характер классического циклического кризиса, присущего нерегулируемым капиталистическим экономикам стран Запада в XIX веке. Даже вызванный внешним шоком кризис 2008 года имел у нас во многом внутреннюю природу. В то же время зависимость от внешних факторов, конечно, очень велика, и к ним следует присмотреться.

Снижение зависимости от нефти и газа

Глобальный кризис проникает в Россию по трем каналам, и любая антикризисная программа должна быть направлена на то, чтобы их максимально сузить. Во-первых, капитал во время любых сотрясений стремится в наиболее надежные места, то есть бежит с рынков развивающихся стран в страны, где вложения, может быть, не так прибыльны, но максимально защищены. Эсхатологические утверждения о крахе США как финансового центра, безусловно, приятны, но не стоит забывать, что рейтинг AA+ по-прежнему на шесть ступенек выше суверенного рейтинга, который S&P присваивает долговым обязательствам России, — BBB.

Второй канал — это сжатие мировой торговли из-за недостатка финансирования и растущего пессимизма на рынке. В 2008 году это в первую очередь ударило по российским металлопроизводителям.

Третий, и главный, канал, через который кризис проникает в Россию, — падение цен на нефть и газ. Диверсификация российской экономики и уменьшение ее зависимости от экспорта нефти превратились в своего рода мантру — ее часто повторяют, но для этого мало что делается. Богатство ресурсами, которое упрощенной экономической политикой превращается в «ресурсное проклятие», загоняет страну в порочный круг: местные элиты не заинтересованы в реформах, ускоряющих экономический рост и уменьшающих зависимость страны от нефти и газа.

Снизить эту зависимость просто усилием воли правящих элит невозможно — в частности, потому что они являются основными получателями прибыли от нефтяных потоков. Для того чтобы изменить баланс и обеспечить перевес тех сил, которые и правда заинтересованы в модернизации и диверсификации, надо создать прослойку собственников, которые своими деньгами были бы заинтересованы в том, чтобы экономика работала эффективно. И именно это правительство вроде бы намерено делать. Во всяком случае Дмитрий Медведев подтвердил это на последнем Петербургском экономическом форуме. Проблема в том, что такая «установка» повторяется из года в год, а в реальности движение к ней, мягко говоря, ограниченно.

Еще одним механизмом вытягивания страны из «ресурсного проклятия» является постановка каких-нибудь, пусть даже очень труднодостижимых, но амбициозных целей. Правительство в этом смысле совершенно разумно говорило о том, что его целями является превращение Москвы в мировой финансовый центр и рубля — в одну из возможных резервных валют. И то и другое малодостижимо, но какие-либо серьезные шаги в этом направлении могли бы придать уверенности как российскому среднему классу, так и инвесторам, которым было бы легче вкладываться в Россию, исходя не только из краткосрочных спекулятивных соображений. Беда в том, что за последние два года в этом направлении мало что сделано.

Роль государства в экономике

Кризис 2008 года теоретически был еще и окном возможностей избавиться от огромных неэффективных монстров. Основоположник теории экономического роста Йозеф Шумпетер называл это креативной деструкцией: экономический рост и повышение производительности труда обеспечиваются тем, что самым неэффективным компаниям дают спокойно умереть, а не занимаются гальванизацией их трупов. Вот только социальные последствия такого шага весьма и весьма болезненны.

Правительство в течение всего кризиса больше всего опасалось роста безработицы и поэтому не позволяло уходить с рынка пресловутым гигантам производства. В итоге только на поддержку АвтоВАЗа государство в 2009–2010 годах потратило 50 млрд рублей (не считая долга перед бюджетом в 65 млрд, который так и висит на Волжском автозаводе).

Их логику можно понять: мобильность рабочей силы в России крайне низка — люди, потеряв работу в заштатном городке, из-за недоступно высоких цен на недвижимость не могут легко перебраться в другой город, даже если там отчаянно нуждаются в рабочей силе.

Это отчасти связано с тем, что, как показало прошлогоднее исследование Института проблем правоприменения, до 50% стоимости жилья — это так называемая коррупционная составляющая. А также с недоступностью ипотеки из-за слабого финансового рынка, куда по-прежнему ограничен доступ иностранным банкам, и высокой инфляции.

И тут мы опять утыкаемся в неразрешимую проблему коррупции, которую за эти три года так и не удалось обуздать. Как показывают измерения Всемирного банка, положение с коррупцией в России стало хуже, чем было в «лихом» 1996 году.

Помимо того что коррупция ограничивает мобильность населения, она уменьшает и защищенность страны перед глобальным кризисом, «кошмаря» малый бизнес, который является своего рода защитой от колебаний на мировом рынке.

Но коррупция и общая клиент­ско-патронажная система связей бюрократии с экономикой ответственны не только перед малым бизнесом. В случае с потерей (или закрытием надолго) любого крупного предприятия возникает вопрос: а что его заменит? Сфера услуг, о которой принято говорить, что ее преимущественное формирование характерно для постиндустриального общества, в большинстве развитых стран растет тем не менее как надстройка над индустриальной экономикой, а не как полная ее замена. Так что один выбывший гигант должен заменяться другим, современным, построенным там же или на новом месте. Но в нашей стране новые крупные предприятия практически не создаются. На пути их появления слишком много препятствий — от осторожной позиции потенциальных инвесторов до равнодушия или противодействия бюрократических структур. Вот и приходится держаться за гигантов советских пятилеток.

Реформа пенсионной системы

Еще задолго до кризиса 2008 года было очевидно, что пенсионную систему необходимо реформировать. После кризиса это стало и вовсе неизбежным — дефицит Пенсионного фонда достиг 1 трлн рублей и будет дальше только расти из-за неблагоприятной демографической ситуации. По словам замминистра финансов Сергея Шаталова, через девять лет, к 2020 году, дисбаланс между доходами и расходами Пенсионного фонда может достичь 5% ВВП. Министерство финансов отчаянно призывает поднять пенсионный возраст.

Уже сейчас злые языки называют Минфин департаментом Пенсионного фонда, а вскоре все распределяемые федеральным центром средства будут в основном направляться на затыкание пенсионной дыры. При наступлении еще одного кризиса эта течь может стать критически большой. И тут, пожалуй, не стоит корить правительство в бездействии — любая попытка реформировать пенсионную систему была бы воспринята негативно, а эффект дала бы далеко не сразу.

Других выходов, однако, немного. Если система будет развиваться дальше по инерции, то коэффициент замещения, то есть доля, которую будет составлять средняя пенсия от зарплаты работающего, снизится к 2020 году до 17% — и это уже может спровоцировать хронические системные бюджетные сбои.

Подводя итоги, можно сказать, что после того как цены на нефть в 2009 году стали возвращаться на докризисный уровень, правительство вернулось к прежней политике отказа от резких действий. Это то, что либеральные экономисты Гуриев и Цывинский называют «стратегией 70–80», суть которой проста: если цены выше 70–80 долларов за баррель, это гарантирует 70–80-процент­ный рейтинг поддержки и ностальгические золотые брежневские годы, как в 1970–1980-х.

Беда в том, что еще один глобальный кризис может наступить раньше, чем планировалось, и то, чем стал для СССР 1986 год, когда цены на нефть упали в три раза, может настать куда раньше, чем мы предполагали.

А преимущество в том, что мы имеем реструктурированную по сравнению с советским периодом экономику, которую нефтяной «отрицательный шок» способен подтолкнуть к перераспределению капитала в современные отрасли промышленности и услуг. Впрочем, если правительство сможет сделать это, не дожидаясь шока, оно обеспечит себе большее политическое долголетие.