В апреле исполнилось двадцать лет с тех пор, как потребительские цены — тогда еще в СССР — снялись с якоря, и их прирост, пульсируя от экстремальных до вполне умеренных уровней и обратно, никогда уже не был ниже 8% годовых. Бурный старт весны 1991 года сформировал особый российский феномен — высокую инфляционную инерцию, делающую борьбу с инфляцией традиционными методами весьма затруднительной.

Хотели как лучше

Две вещи, предпринятые руководителями страны из самых лучших побуждений, привели к коллапсу потребительского рынка и в конечном счете — к катастрофе 1991 года. Это кампания по борьбе с пьянством 1985–1987 годов и начавшийся в 1988 году перевод предприятий на полный хозрасчет, предоставлявший директорам и трудовым коллективам право использовать значительную часть прибыли фактически по собственному усмотрению.

По первому пункту довольно быстро выяснилось, что пьянство было неотъемлемым элементом построенного развитого социализма. И вовсе даже не с бытовой точки зрения, а с самой что ни на есть экономической. Производительность освобожденного от капиталистической эксплуатации труда была столь катастрофически низкой, что оплачивать его можно было лишь сильно подакцизным товаром, каковым и была водка. Отказ от этого дал старт разбалансированию потребительского рынка.

Второй пункт — установление в 1988 году нормативов распределения прибыли предприятий без изъятия ее свободного остатка в бюджет — этот дисбаланс усилил в разы. Хотя фонды экономического стимулирования предназначались не только на выплату премий и бонусов, но и на техническое развитие и модернизацию предприятий, включая НИОКР, все «наемные работники» очень быстро смекнули, что, в сущности, они получили право устанавливать зарплату самим себе. Доля прибыли, направляемой в фонды экономического стимулирования, выросла в 1988 году скачком с 16 до 41% (а к 1990-му — до 49%). Именно после 1988 года начался взрывной рост номинальных денежных доходов (см. график 1).

Перед глазами был опыт Венгрии и Югославии, пустившихся в подобные эксперименты по введению элементов рынка в социалистическое хозяйство десятилетием раньше и уже к началу 1980‑х получивших по полной программе, кто в виде дефицитов и дисбалансов, а кто и в виде открытой и весьма бодрой инфляции. Однако с началом перестройки опыт этих стран широко пропагандировался как позитивный и достойный воспроизведения. И действительно, уровень жизни там был повыше, чем в СССР.

Революция как инструмент девальвации

Егор Гайдар в последние годы жизни продвигал взгляд на революции как на своеобразный способ адаптации национальных хозяйств к изменчивым внешнеэкономическим условиям. Одна из глав его труда «Гибель империи» так и называется: «Политическая экономия внешних шоков». По этой версии, причиной нарастания давления в общественном котле с вероятностью его последующего взрыва становится резкое ухудшение условий торговли (terms of trade — соотношение индексов цен экспорта и импорта для конкретной страны). Причем экономика по каким-то структурным причинам оказывается не способной абсорбировать этот ценовой шок естественным образом — в виде изменений, тождественных реальной девальвации национальной валюты.

Такие изменения в итоге должны привести к повышению цен на торгуемые товары (то есть те, которые могут перемещаться через границу в виде экспортных и импортных потоков: еда, одежда, машины и прочая техника), даже если в стране, как это было в СССР 1980-х, формально нет конвертируемости и номинального курса национальной валюты.

Отсутствие же таких изменений обычно является следствием фиксации курса валюты или государственного контроля потребительских цен, как было в СССР (их в этом случае приходится поддерживать с помощью растущих бюджетных дотаций), и приводит к нарастанию дисбалансов и дефицитов на потребительском рынке, вплоть до того, что ситуация становится для населения невыносимой.

Правда, у правительства в этом случае есть еще один способ реагирования на ценовой удар — внешние займы. Но если шок внешнеторговых цен оказывается серьезным и продолжительным, то быстрое нарастание внешнего долга и расходов на его обслуживание с большой скоростью ведут к тому, что в долг перестают давать, то есть к дефолту.

В итоге во многих случаях в странах со слишком жесткой финансовой системой (зарегулированным обменным курсом или ценами) «девальвационная революция» становится естественным разрешением проблемы внешнеторгового шока. Конечным итогом такой революции всегда становится снижение реальных доходов населения. Без этого невозможно сбалансировать рынок, на котором стало меньше товаров, под какими бы лозунгами революция ни проводилась (обычно это протест против коррумпированной верхушки, которая в такие периоды
вызывает особенное озлобление, поскольку на нее тяготы товарного дефицита не распространяются). Конечно, это касается только населения в целом — персонально кто-то в ходе революции удачно приватизирует квартиру соседа-«коррупционера» или займет освободившееся в министерстве место. Но и средний, и медианный реальный доход населения эта революционная девальвация понизит — такова арифметика.

Гайдар предполагал, что «шоки внешнеторговых цен» в основном преследуют страны с монопродуктовым экспортом. Понятно, что такой экспортный продукт в современном мире — это чаще всего нефть (хотя раньше могло быть, например, и зерно: так, падение цен на него в начале 1930-х поставило СССР на грань дефолта). Или импортом, который имеет критическое значение и не может быть замещен, — для большинства стран это та же нефть, а для СССР, по стечению обстоятельств, с 1963 года снова зерно, с начала 1970-х в основном фуражное, в расчете на которое здесь развивались животноводство в виде гигантских откормочных комплексов.

По подсчетам Гайдара, серьезный шок такого рода испытали в 1974 году США (он выразился в ухудшении условий торговли на 14%), после чего экономику страны вплоть до реформ Рональда Рейгана основательно трясло. А для СССР, с его зависимостью от импорта зерна и как минимум одним сильно неурожайным годом (1988-й), четырехкратное падение цены на нефть (правда, не сразу, а за 1981–1986 годы), пришедшееся на период перестройки, должно было, по мнению Гайдара, оказаться «смерти подобно». Правда, для СССР индекса terms of trade, из которого можно было бы извлечь цифры, аналогичные упомянутым выше 14% в США, он не приводит. А посчитав его, видим не такую уж страшную цифру — всего 20-процентное ухудшение условий торговли с максимума 1985-го до минимума 1988 года (см. график 2).

Это немало, но совсем не катастрофично на фоне других эпизодов. Скажем, для Японии за 1974–1980 годы внешнеторговые условия ухудшились почти вдвое — на 47%, то есть в два с половиной раза сильнее, чем для СССР. Последствия были ужасными — инфляция в 1974 году достигала 24,5% (что на фоне нашего послезнания о хронической дефляции в Японии кажется фантастикой). По сути, в середине 1970-х основательно сменилась модель развития страны — правительство и Банк Японии были вынуждены отказаться от элементов «планового хозяйства» и селективного стимулирования экономического роста дешевыми кредитами и провести либерализацию денежно-кредитной сферы с повышением роли процентных ставок. Но смена модели экономической политики происходила плавно, без резких потрясений. Там тоже не обошлось без «потерянного десятилетия» в 1990-х, но с нашим «потерянным десятилетием», когда ВВП на душу населения сократился на 44%, это имело мало общего — всего лишь однажды темпы роста в Японии становились отрицательными.

Норвегия в тот же период 1985–1988 годов пострадала от падения цен на нефть еще больше, чем СССР, — на 28%, и революции там тоже не было. Правда, кризис 1991 года все же случился, но у него были свои, не слишком связанные с нефтью причины. Косвенно этот кризис тоже стал результатом распада СССР, а точнее, его оборотной стороны — воссоединения Германии: из-за усилившейся в результате этого инфляции выросли процентные ставки по марке, к которой были привязаны валюты Швеции и Норвегии. Этим странам во избежание утечки капитала тоже пришлось поднимать ставки, что вызвало кризис плохих долгов и обвал местных рынков недвижимости. В ходе спасения банков с фиксированными курсами было покончено, и с тех пор обе страны не торопятся привязываться к дойчмарке, даже и превратившейся в евро.

Наконец, Россия в результате изменения цен в 1997–1998 годах потеряла ровно те же 20% внешнеторговых доходов, что и СССР на закате, но удержалась от революции. А в 2008–09  годах индекс условий торговли для РФ упал аж на 30%. Но экономика тогда поболела да и встала, а девальвация, если не считать оттока капитала в размере 200 млрд долларов, прошла плавно. Саудиты же и норвежцы, пережившие в это время примерно такое же ухудшение условий внешней торговли, кажется, даже и не чихнули.

Нефть в обмен на продовольствие

Внешнеторговый шок в конце 1980-х был для СССР значительно смягчен благодаря существовавшим механизмам торговли. На экспорт за СКВ, в структуре которого доминировали нефть и газ, продаваемые по ценам мирового рынка, в начале перестройки приходилось лишь 15,8% всей стоимости экспорта. Остальное — либо торговля в рамках Совета экономической взаимопомощи, где (вплоть до развала СЭВа в 1989 году) действовали пятилетние скользящие средние цены от цен мирового рынка на углеводороды, либо поставки в развивающиеся страны (решающей роли они не играли — главным образом это были строительные контракты и машиностроительная, в том числе военная, продукция. Поэтому ухудшение условий торговли касалось лишь незначительной ее части.

Цены на закупаемое продовольствие тогда, как и сейчас, коррелировали с нефтяными. Стало быть, с падением выручки от нефти снизились и цены на импортируемое зерно (см. график 3). В 1987 году цена на пшеницу составляла 43,4% от уровня 1985 года, на ячмень — 36,3%, на кукурузу — 45,7%, тогда как на нефть — 52,8%. Эта закономерность нарушилась лишь в засушливом 1988 году, в котором условия торговли оказались самими плохими.

Наконец, с распадом СЭВ объемы торговли с входившими в него странами резко, на две трети, упали (см. график 4). Одновременно были созданы возможности для децентрализованного коммерческого импорта. Все это формально улучшило эффективность торговли, поскольку значительная часть углеводородов была перенаправлена на продажу за СКВ, и теперь вместо реализуемых на рынке по невысоким ценам потребительских товаров из стран СЭВа стали закупаться компьютеры и прочее оборудование (в итоге в массе своей оставшееся не установленным). Однако для сохранения поставок на оголившийся потребительский рынок правительству пришлось занимать, и немало.

Все эти изменения настоятельно требовали девальвации, которая в отсутствие единого рыночного курса сводилась к немедленному повышению цен на торгуемые потребительские товары и, соответственно, к снижению реальных доходов населения. Но делалось совершенно обратное — антиалкогольная кампания и последовавшее затем разрешение перекачивать прибыль на зарплату резко повышали реальные доходы населения, что окончательно оголило рынок. При этом попытки союзных властей повысить и хотя бы частично либерализовать потребительские цены с 1990 года уже наталкивались на ожесточенное сопротивление демократической России, ведомой Ельциным.

Отсрочка операции

В сущности, вариантов выхода из создавшейся ситуации было немного, и все они были неприемлемыми. Это либо возврат ко всем надоевшей и охаянной, но кое-как сводившей концы с концами советской системе с жесткой регламентацией всего (но после «разоблачений», шедших непрерывным потоком начиная с 1988 года, это было уже невозможно и не встретило бы ни малейшего энтузиазма со стороны населения, что и показал некоторое время спустя опыт ГКЧП). Либо освобождение цен с неминуемым их взлетом, балансирование бюджета драконовскими налогами и распродажа предприятий «акулам капитализма» (ну и еще масса всего по мелочи, о чем популярно рассказано в программе «500 дней»). Но это было возможно в 1990 году в уже умученной гиперинфляцией Польше, но не у нас. К такой радикальной смене ориентации не были готовы прежде всего сами руководители СССР. Это Ельцин прозрел после сорока лет скандирования лозунгов на партсобраниях и съездах, но такая гибкость ума дается не всем.

Посему оставалось верить, что произведенные преобразования в экономическом механизме после временных трудностей заработают, а пока надо продержаться, насыщая рынок товарами, ну и, возможно, немного что-то еще подправив в самом механизме. И действительно, мы видим, что потребительские расходы увеличиваются почти так же стремительно, как и доходы населения. Для этого сначала втихую была свернута антиалкогольная кампания: доля спиртного в приросте потребительских расходов 1988 года — больше половины, и в дальнейшем потихоньку она продолжает расти (хотя доля алкоголя в товарообороте 1990 года, 12%, не достигает уровня 1980-го и даже 1985-го — 16 и 14% соответственно, см. график 5).

С 1988 года понемногу начинают подниматься цены на неалкогольную продукцию. В ноябре 1990-го союзное правительство вводит договорные цены примерно на 6% товарооборота — при яростном показном сопротивлении России, которой никак не хочется принимать на себя ответственность за непопулярную меру. Правда, радикальное повышение цен на дотируемые продовольственные товары отложено до апреля 1991-го.

Немного растет импорт потребительских товаров (после провала 1988 года, связанного с неурожаем и ростом цен на зерно). Но его роль, несмотря на внешний долг, увеличившийся за годы перестройки втрое (с 28,3 млрд долларов в 1985 году до 67,1 млрд в 1991-м без учета задолженности бывшим странам — членам СЭВа), совершенно не ключевая. Тем не менее из торговли в 1990 году, похоже, уже вымываются последние неликвиды.

«Абалкинский» налог (он вводился с четвертого квартала 1989-го и на 1990 год) должен был подправить ситуацию с другой стороны, сделав для предприятий дорогим повышение зарплат. С прироста их более чем на 3% надо было платить рубль в бюджет на каждый рубль прироста зарплаты, более 5% — 2 и более 7%, соответственно, 3. Из прироста вычиталась зарплата, начисленная при выпуске потребительских товаров. Однако уже спустя четыре месяца налог поправили, разрешив предприятиям повышать фонд оплаты труда в размерах увеличения производства плюс еще 3%. Как отмечал потом сам экс-вице-премьер советского правительства Леонид Абалкин, этим регулирующий прирост на рост фонда оплаты труда был отменен. Фактически он и не сработал — за пять кварталов было собрано всего 2 млрд рублей этого налога, при том что фонд оплаты труда в народном хозяйстве в 1990 году вырос на 57,5 млрд.

Бюджет с двойным дном

План и бюджет на 1990 год впервые разрабатывались не как свод отраслевых предложений, а как программа финансовой стабилизации экономики (на тогдашнем языке — финансового оздоровления). Уже совершенно отчетливо обозначились признаки кризиса, летом 1989 года прошли первые шахтерские забастовки. В дальнейшем таких программ будет много, начиная с «500 дней» и заканчивая программой продажи американцам 140 млрд наличных рублей, а также толстого медного кабеля от Москвы до Ярославля, якобы зарытого в землю в качестве резервного фонда. Однако тогда это «программное обострение» только начиналось.

В этой программе на 1990-й выделялись три ключевые контрольные цифры: 60, 20, 40. Первая — это величина сокращения бюджетного дефицита со 120 млрд рублей, утвержденных на 1989 год, до 60 млрд в. Две другие цифры тесно связаны с первой. Это, соответственно, лимит налично-денежной эмиссии и прирост розничного товарооборота, которые, по подсчетам, могли бы остановить дальнейшее нарастание разбалансированности на потребительском рынке.

В сущности, это был довольно фантастичный план. Чтобы при росте товарооборота на 10% (это как раз примерно 40 млрд рублей) остановить «вынужденные сбережения» (они же «денежный навес» над потребительским рынком) хотя бы на уровне предыдущего 1989 года, действительно нужно было сократить прирост сбережений населения (во вкладах и наличных) примерно вдвое. Рост денежных доходов населения при этом требовалось удержать на уровне не выше 2% — довольно суровая цифра, учитывая, что в предыдущие два года (1988-й и 1989-й) они росли на 9 и 13% соответственно.

Получилось ли выполнить намеченное? Увы, нет. И это несмотря на то, что рост продаж товаров и услуг населению действительно существенно превысил намечаемые 10% (по факту он составил даже более 15%). Тем не менее сбережения населения значительно превзошли уровень предыдущего года, в том числе остатки наличных на руках увеличились за год на 28 млрд рублей. Для сравнения: за все время существования СССР к началу 1985 года было отпечатано примерно 65 млрд наличных рублей.

Однако план сокращения бюджетного дефицита на первый взгляд был выполнен. По официальным данным, дефицит 1989 года — 80,7 млрд рублей, а 1990-го — 41,4. Чтобы был понятен масштаб, отмечу, что по отношению к ВВП СССР, который официально начали оценивать с 1988 года, первая цифра составляла 8,6%, а вторая 4,1%. Как могло случиться это экономическое чудо, если сбережения населения выросли, предприятий — как минимум не сократились (денежные средства предприятий выросли на 26 млрд рублей, при сокращении задолженности банкам на 20 млрд), а текущий платежный и даже торговый баланс с 1989 года становится резко отрицательным?

Дело в том, что даже в перестроечной статистике дефицит бюджета не полный (а до 1989 года в СССР все занятые государством средства вообще включали в доходы, так что был вечный профицит, и отписывали все расходы по закупке вооружений на народное хозяйство). В частности, в доходы от внешнеэкономической деятельности вписывались и полученные в результате привлечения внешних кредитов. Продолжалось привлечение средств предприятий в доходы бюджета (в частности, с валютных счетов в ВЭБе). В расходах не учитывались различные обязательства типа чеков «урожай-90» и другая кредиторская задолженность предприятиям. Не учитывались расходы на покрытие убытков и списание долгов предприятий, в частности села, на формирование собственных средств Госбанка, потом спецбанков и т. п.

В доходы бюджета 1990 года от внешнеэкономической деятельности включены поставки за счет довольно крупных кредитов, привлеченных в 1989-м и 1990 году, 11,6 и 5,6 млрд долларов соответственно (без учета нараставшего дисбаланса в расчетах с бывшими странами СЭВа). Без всего этого превышение расходов бюджета над налоговыми доходами в 1989 году составило 177 млрд рублей, в 1990-м — 177,5 млрд, то есть настоящий, влияющий на рост денежной массы дефицит бюджета 1990 года по меньшей мере не сократился.

График 1
Лишние деньги у населения - результат а) антиалкогольной компании и б) предоставления предприятиям права распоряжаться прибылью

График 2
Внешнеторговый шок, пережитый СССР во второй половине 80-х, был не таким уж мощным в историческом контексте

График 3
Имопрт зерновых СССР в 1986-1987 гг сократился, но не из-за нехватки валюты, а благодаря приличным урожаям

График 4
Несмотря на падение цен нефти, дефицита торгового баланса во второй половине 80-х сначала не было. Он возник только с провалом экспорта в страны СЭВа

График 5
Продажи населению товаров в 1988-1989 гг. росли за счет свертывания антиалкогольной компании, ползучего повышения цен и вымывания запасов в торговле