hasbulatov150x200.jpg- В свое время вы активно способствовали становлению первых коммерческих банков в России. С чего все начиналось?

- В середине 80-х годов происходило мое знакомство со многими будущими предпринимателями и банкирами. Одним из них был Владимир Виноградов, основатель Инкомбанка. Он работал тогда каким-то клерком в Промстройбанке, не имел экономического образования (окончил МАИ), по его рассказам, до этого работал на заводе «Атоммаш». Он просил у меня совета, как ему организовать частный банк.

«А вы знаете вообще, что такое частный банк?» — спросил я его. «Нет, не знаю», — ответил этот рослый парень-увалень, больше похожий на прораба-строителя, чем на будущего крупного банкира страны. Мне стало грустно. Кто только не приходил тогда ко мне, прося совета, как стать банкиром, владельцем ресторана, магазина, завода по переработке овощей, по производству джинсов и т. д. и т. п. Однако тогда я заметил: «Если вы сумеете сколотить вокруг себя группу опытных экономистов-финансистов, профессионально знающих, что из себя представляет банковская система вообще, что банк — это сложное дело, тогда я смог бы вам давать какие-то советы». Вскоре он представил мне двух-трех парней из своей будущей команды, и я согласился помогать ему.

В большей степени я помог Виноградову тогда тем, что содействовал его вхождению во влиятельные научные круги, игравшие все более заметную роль в начавшихся в стране преобразованиях. Прежде всего, привел в подмосковную «школу Леонида Абалкина», где тогда, как я выше указывал, группировались реформаторы-практики, съезжались молодые и уже не очень молодые, социально активные люди, часто занимавшие видные позиции во власти. И внимательно прислушивавшиеся к тому, о чем говорят и спорят ученые-экономисты. Возможно, поэтому Виноградову быстро удалось занять заметное место в системе частных банков. Последующее его падение, как мне представляется, во многом было связано с порочной кадровой политикой (отсюда гибельная банковская стратегия) и неумным «наставничеством» некоторых людей, имена которых называть не хочу…

- А вообще финансовым «наставничеством» в те времени приходилось заниматься?

- Да. Приходилось консультировать новых народных депутатов СССР. Приехавшие из разных уголков России новые парламентарии тогда пытались ориентироваться в своей деятельности на популярных ученых-экономистов и юристов, они нуждались в нашей помощи. И мы им ее оказывали. Плехановский институт и наш факультет (международных экономических отношений) фактически стал мощным консультационным центром для народных избранников. Многие депутаты и молодые предприниматели сновали по коридорам и кабинетам нашего института, требуя от нас советов и консультаций. Вместе с Павлом Буничем и Юрием Якуниным (тогда главный редактор «Экономической газеты») мы в 1988 году проводили и первый съезд кооператоров. Среди делегатов съезда были уже и банкиры. Мы тогда в проект закона о кооперации предложили включить целый раздел о кредитно-финансовой деятельности кооперативов. Многие наши наработки в закон вошли, однако как раз этот раздел выбросили. Бунич тогда очень расстроился, был раздосадован в крайней степени: в итоговом тексте осталось только полфразы со словами о том, что кооперативы могут создавать «…и банки». К сожалению, все черновики, которые я хранил от той бурной эпохи, в 1993 году остались в Белом доме, не знаю, сохранились ли они или погибли в пламени горящего парламентского дворца.

- Почему вообще случился 93-й?

- Я был человеком Ельцина, стержневым лицом всей его команды, но способным принимать самостоятельные решения (иначе политик превращается в заурядного бюрократа, неспособного оказать серьезную помощь своему боссу в тяжелые времена). Поэтому, пытаясь, конечно, смягчить некоторые слова и действия Ельцина, я неуклонно, с самого начала нашей совместной работы, стремился проводить в жизнь его решения, корректируя их (в ходе обсуждения на приватной основе), если это было необходимо. Для меня понятия чести, верности товарищам, общему делу, данному слову не были никогда пустым звуком. Я снова и снова прокручиваю в памяти те, уже далекие события 1990–1993 годов, вспоминаю, как бережно я относился к Ельцину в тяжелые для него времена травли центральной печатью, когда в ряде случаев его политическая карьера буквально «подвисала», держась на тонком волоске. От меня, и только от меня зависело — оборвется ли этот волосочек или превратится в упругую стальную пружину. При всех своих ошибках и заблуждениях я не совершил ни одного аморального проступка, не изменил своей внутренней присяге на верность ни Ельцину, ни друзьям, ни товарищам, ни государству, ни тем более народу. В то же время с полным основанием могу сказать, что предательство в отношении лично меня, парламента, конституции и народа совершил Ельцин.

Больших проблем с голосованием на сессии Верховного Совета у меня не было — депутаты стали доверять мне, особенно когда речь шла о принятии финансово-экономических документов. О моем влиянии на парламентариев свидетельствует такой факт. Как-то Ельцин предложил утвердить заместителем главы правительства своего давнего соратника, Олега Лобова. Дважды сам ставил на голосование — решение не принималось (не хотели депутаты видеть Лобова в этой должности). Ельцин расстроен, обращается ко мне: «Нужен мне Лобов, я обещал ему!..» Отвечаю: «Поручите это дело мне, Борис Николаевич!» И буквально через 10 минут Лобов был утвержден в должности заместителя главы правительства. Возвращаюсь в кабинет Ельцина, докладываю ему: «Все в порядке, Лобова утвердили!» Ельцин доволен и удивлен, расплылся в улыбке...

В сентябре Ельцин подписал какую-то бумагу с представителем одной европейской компании. Вскоре обнаружилось, что этот представитель — авантюрист и развернул бурную деятельность по «монетизированию» ельцинской подписи. Хорошо, что Ельцин сообщил мне об этом вовремя, — я мобилизовал свои каналы, и скандала удалось избежать. Но после этого случая твердо договорились — все финансово-экономические бумаги Ельцин подписывает только после моего визирования. От скольких неприятностей эта договоренность нас избавила — не счесть! Скажу и другое: Ельцин неуклонно придерживался этой договоренности даже после своего избрания президентом России 12 июня 1991 года — вплоть до прихода нового правительства и распада СССР.

- Насколько известно, именно вы были тогда ключевой фигурой в подборе руководителя новорожденного Центробанка России…

- Полагаю, в силу уверенности во мне, Ельцин не сомневался и в том, что на роль руководителей новых российских банков я подберу людей максимально толковых. Поэтому, когда я предложил ему встретиться с кандидатом на пост председателя Центрального банка России Георгием Матюхиным, он ответил: «Руслан Имранович, я о нем слышал, он профессионал и человек порядочный. Раз вы решили его назначить, назначайте. Я очень занят, нет времени, да и смысла. Ну что я ему скажу: «Молодец, работай!» Это и вы скажете ему сами. И поздравьте его от моего имени. Депутатам передайте, что это наша совместная кандидатура. Будем считать вопрос решенным!»

- И как, на ваш взгляд, оправдал себя выбор Матюхина?

Мягкость и интеллигентность Матюхина в тот сложный (революционный!) период приводила иногда к забавным ситуациям, некоторые из которых мне запомнились. Еще в самом начале процесса формирования Центрального банка направил я Георгия Гавриловича принимать дела у О.Н. Тарасова в российском отделении Госбанка СССР (на его базе мы и создавали «свой» банк). Вернулся Матюхин растерянный, говорит: «Не пускает меня охрана в помещение!» Я распекаю его за нерешительность, а в это время входит популярный в те времена союзный и российский депутат, Герой Социалистического Труда Михаил Александрович Бочаров. Я тут же обращаюсь к гостю: «Михаил Александрович, может быть, вы с вашим авторитетом поможете войти в свое здание председателю Центрального банка России? Помогите Матюхину вступить в должность!»

Бочаров задает вопрос: «А что делать, если и меня не пустят?» — «Ну, — говорю шутливо, — возьмите в нашем МВД взвод автоматчиков и прорывайтесь с боем!» — «Задачу понял!» — отвечает знаменитый парламентарий. Ушли. Вскоре возвращаются оба довольные — всего добились, даже вывеску поменяли. Вместо «Государственный банк СССР» повесили «Центральный банк России». И без автоматчиков обошлось, правда, не без шума и скандала.

Вместе с Бочаровым «порядок навели» уже упоминавшийся мной наш депутат из банковского подкомитета бюджетного комитета Верховного Совета В.П. Рассказов. Он вскоре стал первым зампредом Центрального банка (на короткое время), пытался играть роль банковского комиссара республики, эдакого Дантона.

Воронин, Починок и Рассказов тогда сделали много полезного для создания банковской системы России: хотя Рассказов, точно выполняя мои предписания, все-таки был анархистом и бузотером. Придет в ЦБ России, сядет, положив ногу на ногу, и заявляет: «Теперь наше время! Я здесь комиссар!» Мягкий и интеллигентный Г.Г. Матюхин с таким замом-хунвейбином здорово намаялся. А вот Саша Починок всегда с любыми поручениями справлялся очень ответственно и успешно.

- Тем не менее, вскоре в Центробанк пришел Виктор Геращенко…

- Да, летом 1992 года руководителем Центрального банка стал Виктор Геращенко, человек с большим апломбом, умеющий гладко говорить, иногда с юмором, и непревзойденный хитрован. На заседании Верховного Совета большинство депутатов явно было недовольно такого рода банковским переворотом, но, скрепя сердце, посчитались с моим мнением. Многие догадывались (вездесущая пресса постаралась), что речь идет о компромиссе с Ельциным. Тогда же, на заседании парламента, я дал первое, причем публичное поручение новому главе Центробанка: «Виктор Владимирович, — обратился я к нему сразу же после голосования, утвердившего его в должности, — печать много пишет о фальшивых авизо, в том числе чеченского происхождения. При этом делает чуть ли не открытые намеки на их связи с председателем Верховного Совета! Как будто любое преступление, совершенное представителем той или иной национальности, связано с национальной принадлежностью руководителей государства. Но для меня в этом вопросе принято делать приятное исключение. (Депутаты засмеялись.) Поэтому даю вам время — один месяц, разберитесь с этими авизо! Выясните, где ноги растут! По данным, которые мне предоставил заместитель министра МВД Дунаев, эти ноги растут не из, а отсюда, из Москвы, из респектабельных и влиятельных кругов, в том числе из наших новых частных банков. Разберитесь и доложите!»

Депутаты, довольные, поддержали это мое предложение. Скажу сразу, Геращенко это наше поручение не выполнил, бесконечно заверяя нас, что продолжает работать, а пропаганда, игнорируя колоссальное обогащение значительного круга московских влиятельных лиц на эти пресловутые авизо, прочно связала их исключительно с утечкой капиталов в Чечню. Это, разумеется, была очень удобная версия для начинающейся идеологической подготовки населения к фальшивой (как и сами авизовки) версии о вине чеченцев во всех бедах России (маневр, отвлекающий общество от разрушительных действий самой власти).

К середине 1992 года, ровно через год после наших обещаний, российский народ стал в материальном смысле жить чуть не вдвое хуже: реальные заработные платы резко снизились, люди потеряли былую уверенность в завтрашнем дне в результате ликвидации и остановки своих предприятий. В моих поездкам в регионы меня часто сопровождали члены правительства, особенно Александр Шохин. Как умный человек, он видел катастрофу людей, их глубокое разочарование во всех нас. Для них все мы были одной властью. Люди-то это понимали, а вот в Кремле и на Старой площади — нет; здесь все проходило по водоразделу «они» и «мы». «Они» — это, конечно, враги реформ. В общем, обстановка была критическая, и я несколько раз встречался с президентом и подробно докладывал ему о социально-экономической ситуации в стране, в том числе мои впечатления о поездках в регионы. Президент не реагировал. Надо было срочно предпринять реальные действия по недопущению новой революции, а она на горизонте маячила. Тогда мне удалось убедить Ельцина в том, что я мог бы сам, через соответствующие оперативные постановления Президиума Верховного Совета и действия Центрального банка, решить проблему неплатежей. Он нехотя согласился, у меня оказались развязанными руки. Эту работу я поручил одному из своих заместителей Валентину Агафонову.

Президиум принимал нужные постановления относительно взаимозачетов с участием Центрального банка, представителей регионов и директоров предприятий, а также профсоюзов. Это была гигантская по сложности задача, требующая наличия большого по численности аппарата работников-исполнителей. Для этого я использовал весь наш многочисленный и неплохо профессионально подготовленный аппарат Верховного Совета. Эти люди хорошо знали ситуацию в регионах и умело действовали в направлении ликвидации мощного социально-экономического кризиса, развернувшегося не в силу неких «нереформируемых коммунистических структур» и не в силу «сопротивления реформам», как любили утверждать ельцинисты (и утверждают до сегодняшнего дня), а единственно в силу полного отсутствия профессионализма в деятельности ельцинского правительства.

В такой обстановке Геращенко показал себя просто превосходно, возможно, потому, что любой экономический кризис (даже в развитой капиталистической стране) преодолевается прежде всего с опорой на административные методы (а не рыночные), а ему, Геращенко, такие подходы были ближе, соответствовали его менталитету. В любом случае, я помню большой личный вклад Виктора Владимировича в решение самого острого кризиса начала 90-х годов. В первых числах сентября 1992 года кризис был в основном побежден, достигнута относительная стабилизация, к тому же четко действовал Пенсионный фонд, подконтрольный Верховному Совету, обеспечивающий 30 млн. пенсионеров.

В этот момент вдруг оживает правительство Гайдара, затевает новый виток противоречий с Верховным Советом, видимо, осознавая, что близится его конец. Ко мне на прием напрашивается президентско-правительственный «гуру» Джеффри Сакс. Признается, что они потерпели фиаско, просит дать Гайдару (и ему, Саксу) второй шанс. Я иронически говорю, что в настоящее время американская экономика в глубоком спаде, может быть ему, опытному реформатору, попробовать использовать свои знания у себя на родине, в США? Не понимая иронии, Сакс отвечает: «Ну что вы, Руслан Имранович, кто мне разрешит участвовать в этом деле в США?» Присутствующий при этом руководитель аналитической группы профессор Анатолий Милюков громко смеется. Сакс растерян...

- Отсюда усиление вашей оппозиции в отношении Ельцина?

- Когда я основательно разобрался с содержанием программы «нового» ельцинского правительства (сформированного им в конце октября 1991 года после разгона правительства Ивана Силаева), я увидел, что речь идет именно об этом самом пресловутом «вашингтонском консенсусе» профессора Уильямсона. Методологической основой экономической политики в рамках «консенсуса» являлись идеи чикагского профессора Милтона Фридмена в соединении с некоторыми положениями, которые к тому времени стали формироваться в доктрину международного монетаризма, проводником которой выступали деятели из МВФ.

Многие известные западные ученые и специалисты, в том числе из Латинской Америки, писали в тот период о том, что новая программа МВФ не только не улучшит общую экономическую ситуация в странах Южного полушария, но, скорее всего, ускорит процессы деиндустриализации в них. Что и произошло в 90-е годы.

Отметим, что капитализм в странах Латинской Америки стал развиваться почти одновременно с его развитием в Западной Европе и Северной Америке — вместе с переселенцами-колонистами. Частная собственность, институты рынка, банковские и иные кредитные учреждения — все это здесь существовало веками. И если «вашингтонский консенсус» не срабатывал даже в этих условиях, то какие основания были пытаться его применить в России, только что объявившей о переходе на капиталистическую модель развития (это было впервые заявлено в моем докладе на сессии Верховного Совета России сразу же после подавления ГКЧП, 22 августа 1991 года)? Ни единого шанса на успех такая программа у нас не могла иметь!

Вскоре мне стала известна и реакция на «консенсус» известных ученых-экономистов США. Академик Г.А. Арбатов передал мне стенограмму дискуссии, которая прошла по результатам доклада профессора Сакса в Вашингтоне. Выступая в дискуссии, профессора Дж. Гелбрэйт, П. Самуэлсон, Василий Леонтьев и другие, прямо заявили о том, что план провальный, он не может в России обеспечить «тот эффект, который, возможно, следует ожидать от его применения в Южном полушарии...» Тогда же Арбатов опубликовал статью с выразительным названием «Меньшевики из МВФ» с изложением материалов этой дискуссии, в которой предрекал не только неудачи «российских реформаторов», но и глубокий экономический кризис, спад производства и обнищание народа как прямое следствие реформ по сценариям МВФ (читай — «вашингтонского консенсуса»).

А что делают наши «великие реформаторы»? Вместе с провозглашением либеральных реформ (в рамках указанного выше «консенсуса») они вводят ценовую либерализацию и одновременно громогласно объявляют «об уходе государства из сферы экономики»! Что могло быть глупее! Рынка нет (в силу отсутствия конкуренции рыночных агентов), корпоративной экономики и экономики мелкого предпринимательства, на которых покоится капиталистическая экономика, не существует, их все еще надо создавать (причем с помощью государства — этого единственного нашего актива). Не только я, но и многие другие профессиональные экономисты нашей страны, занимающиеся исследованием капиталистической экономики, были буквально в шоке. Они непрерывно мне звонили, добивались встречи, доказывали несостоятельность таких подходов к реформе экономики. Но повернуть реформы на нормальные рельсы так и не удалось…