egorov150x200.jpgДосье Bankir.Ru. Сергей Ефимович Егоров в 1973–1987 годах - председатель правления Российской республиканской конторы Госбанка СССР, в 1990–2003 годах - генеральный директор Московского банковского союза, в 1991-2002 годах – первый президент Ассоциации российских банков. С 2002 года был председателем наблюдательного совета Бинбанка.

- Сергей Ефимович, расскажите для начала о себе и своей семье…

- Мои предки переехали в Сибирь с Украины во время столыпинской реформы. Родом они были из деревни Синивка Полтавской губернии и после нескольких переездов с места на место осели на выделенной семье земле в 100 километрах от станции Убинская Новосибирской области. Это 3118-й километр Транссибирской магистрали.

Вскоре после моего рождения отец умер и маме пришлось нелегко. Перед Великой Отечественной мы переехали в село Рямово, в 500 километрах от Новосибирска. Во время войны всех мужиков села призвали в армию, остались женщины и дети, сутками напролет практически все пропадали на работе в совхозе. В 1943 году мать назначили директором совхоза, хотя она была не очень грамотная.

В Рямово была школа-семилетка, которую я и окончил. Мне повезло - начальником политотдела совхоза была культурная, образованная женщина. Ее прислали  из Новосибирского обкома партии - видимо, в порядке наказания за какие-то провинности. Она открыла в селе библиотеку и выписала для нее журналы. Я жадно читал все подряд. С особенным нетерпением ждал, когда в библиотеку поступит очередной номер «Огонька». Там в виде вкладки всегда печатали цветные репродукции картин известных русских художников. На меня живопись произвела неизгладимое впечатление, и с тех пор стала моим увлечением.

Средняя школа находилась в районном центре - селе Венгерово. Там, в 1946 году, я и окончил десять классов и получил аттестат зрелости. Учился хорошо, поэтому решил поступать в институт. Мы с приятелем проштудировали справочник высших учебных заведений. Откуда узнали, что Саратов - это большой культурный центр на Волге, с богатой историей, его называли городом студентов, поскольку в нем много учебных заведений. Так что мы решили ехать туда, чтобы поступать в юридический институт. При выборе профессии в основном ориентировались на профессию Владимира Ильича Ленина. Мы считали, что именно юридическое образование позволило ему стать разносторонне образованной личностью.

Послали в Саратов документы, получили положительный ответ и поехали сдавать экзамены. Когда вышли из поезда, изумились чистоте и аккуратности города. Помню, как проезжая мимо красивого старинного здания местной картинной галереи, я с радостью подумал, что наконец-то смогу живьем увидеть многие знакомые и любимые по репродукциям картины.

На следующий день рано утром пришли к зданию юридического института. Его двери были еще закрыты, и мы уселись на лавочке в скверике. Разговаривали, волновались. В это время мимо проходил мужчина средних лет. Он услышал наш разговор, присел рядом, извинился и спросил: «Молодые люди, вы поступаете в юридический институт?» Мы ответили, что уже подали туда документы. «Я бы посоветовал вам хорошенько подумать», - посоветовал тогда незнакомец. Мы насторожились, а он продолжал: «Учтите, специалисты в области юриспруденции в нашей стране ценятся невысоко. Они практически не востребованы. Допустим, вы мечтаете стать судьями. У вас что, есть моральное право судить других людей? Вы же совсем молоды, у вас нет жизненного опыта, достаточного, чтобы вершить человеческие судьбы. К тому же на это имеет право только высший судья. - При этом он указал пальцем вверх. - А человеку не пристало выносить приговоры себе подобным». «Ну а профессия адвоката?» - возразили мы. «А что адвокат? Вам придется защищать воров, бандитов, убийц, мошенников и всякие отбросы общества. Конечно, их на ваш век хватит. Но ведь это не очень приятное и достойное занятие». Мы напомнили незнакомцу о том, что Ленин был юристом. «Тогда Россия была совсем другой, капиталистической страной, - возразил он. - В тех условиях профессия юриста считалась престижной. А сейчас, после окончания института вас, скорее всего, ждет скромная должность юрисконсульта на каком-нибудь заводе или в конторе. Будете за мизерную зарплату перекладывать с места на место бумажки. Перспектив для продвижения по службе - ноль. Руководители предприятий относятся к юристам как к пустому месту. То ли дело экономист! Будете заниматься живым, конкретным делом. Поднимать экономику страны. У вас появятся возможности проявить себя, показать, на что вы способны, сделать карьеру. Поступайте в экономический институт».

После этого разговора мы с приятелем крепко задумались. Да так, что, когда двери открыли, забрали документы и отнесли их в Саратовский экономический институт, который находился буквально через дорогу. Из факультетов выбрали финансово-кредитный. Почему-то это направление показалось нам самым интересным.

Сдали экзамены, нас зачислили, а я, наконец, посетил знаменитый на всю страну Саратовский художественный музей имени Радищева. Это был первый музей в моей жизни, в котором я побывал. Это было потрясением! В дальнейшем я был во многих российских музеях и убедился, что во всех городах Поволжья созданы прекрасные музеи изобразительного искусства. Однако саратовский до сих пор мне кажется лучшим из всех.

Культурная жизнь в городе била ключом. Рядом с институтом находится местный театр оперы и балета. Я просмотрел весь его репертуар. Более того, нас, студентов, постоянно привлекали для массовых сцен. Время от времени в институт приходил представитель театра и приглашал: «Молодые люди, сегодня «Борис Годунов». Платим по три рубля». Я с удовольствием участвовал в спектаклях - конечно, не только из-за трех рублей, хотя они тоже были для бедного студента не лишними, а ради того, чтобы лишний раз побывать за кулисами театра…

В институте подобрался сильный профессорский состав - нас обучали великолепные преподаватели. На мои студенческие годы пришлась начавшаяся по инициативе Сталина борьба с космополитизмом. Помню, как студентов и преподавателей собрали в актовом зале, где разоблачали «космополитов». Обычно критиковали тех профессоров, которых мы особенно уважали. Многих после таких чисток увольняли. Для меня, молодого человека, воспитанного в Сибири, где не было крепостного права, и целые поколения людей привыкли чувствовать себя свободными, это было шоком. До сих пор не покидает чувство глубокого возмущения происходящим тогда.

Во время учебы я всерьез увлекся и спортом. Наш преподаватель физкультуры, узнав, что я сибиряк, сказал, как отрезал: «Сделаю из тебя первоклассного лыжника». После чего стал меня тренировать по индивидуальной программе. Занимался я с удовольствием и в результате из меня получился неплохой лыжник. Я успешно бегал на длинные дистанции - выступал за нашу институтскую команду на городских и областных соревнованиях.

После окончания института встал вопрос, куда ехать. Поскольку у меня был хороший диплом, я не подлежал принудительному распределению, а мог в какой-то степени выбирать место будущей работы - конечно, кроме Москвы. И я решил вернуться в родные края. Тем более, что каждую весну и осень меня мучила тоска - начиналось этакое томление духа. Это в Сибири наступал сезон охоты. В памяти возникали знакомые пейзажи - леса, озера, среди которых я рос. Я был заядлым охотником и скучал по любимому занятию. Выбрал я, правда, не Новосибирскую область, а Алтай, который - с его тайгой, горами и реками - казался мне еще более романтическим краем.

Так в 1950 году я получил направление в Барнаул - в Алтайскую краевую контору Госбанка СССР. Пришел в отдел кадров, начальник посмотрел мой диплом, вышел из кабинета, вернулся и сказал: «Я поговорил с управляющим конторой. Мы решили, что отправлять вас в район не имеет смысла. Будете работать у нас в центральном аппарате». Откровенно говоря, я намеревался поселиться где-нибудь в глубинке, в одном из районных центров Горного Алтая, чтобы иметь возможность жить среди дикой природы и в свободное время ходить на охоту, рыбалку. Однако начальство решило - остался в Барнауле. Меня назначили кредитным инспектором в отдел кредитования промышленности. С этого началась моя банковская карьера. Через год я был старшим кредитным инспектором, потом начальником отдела и, наконец, главным ревизором Госбанка СССР при Алтайской краевой конторе.

На Алтае я впервые столкнулся с реалиями экономики и банковского дела. Институт дал теоретические знания, а здесь нужно было окунуться в конкретные банковские операции и отвечать за них головой. И я благодарен людям, которые помогали мне осваивать профессию и стать специалистом своего дела. С первых дней работы я взял на вооружение правило, которому впоследствии заставлял следовать всех, с кем я работал: если что-то не знаешь, не стесняйся спросить у того, кто это знает, даже у своего подчиненного - независимо от того, какую должность ты занимаешь.  

Отдел кредитования промышленности, где я работал, играл большую роль, потому что на Алтае было сосредоточено немало крупных промышленных предприятий - как в самом Барнауле, так и вокруг него (во время войны большинство заводов, находящихся в европейской части страны, эвакуировали за Урал). Мне приходилось работать с гигантами тяжелой индустрии. Поначалу это казалось сложным. Я, совсем молодой и «зеленый», приходил с проверкой или по другим банковским делам, к настоящим «зубрам» советской промышленности - директорам заводов, их заместителям, начальникам финансовых отделов. Суровая природа Сибири и работа в условиях экономических трудностей военных лет закалила их, позволила приобрести уникальный опыт. Немудрено, что разговаривать с ними на языке инструкций было бесполезно. На каждое мое замечание у них мгновенно находился миллион ответных доводов. Всякий раз оказывалось, что без незаконной операции, которую они провели, завод мог встать, а рабочие остались бы без зарплаты. Свою правоту они доказывали в два счета. Для меня общение с ними стало великолепной школой. Поэтому я никогда не отказывался лишний раз пообщаться с заводчанами, съездить к ним по тому или иному поводу.

Первым предприятием, на которое я пришел с проверкой, был Барнаульский котельный завод. Он выпускал отнюдь не печки для отопления домов, а гигантские котлоагрегаты для ГРЭС и металлургических комбинатов. В первом же цеху я был сражен наповал при виде одного из таких котлов - огромной махины величиной с многоэтажный дом. В плавильном цеху поразил процесс выплавки из чугуна крупных деталей. Формы для них изготавливали из земли. Я видел, как из этих земляных форм выбивали готовые изделия. Люди работали в густом облаке пыли без всяких средств защиты - ни о каких респираторах не могло быть и речи. Причем участок обслуживали одни женщины. Поневоле я сравнивал послевоенные условия труда с теми, что были на демидовских заводах. Это сравнение было не в пользу современности. За 50 лет технологии совсем не изменились, при этом габариты выплавляемых изделий увеличились в разы. Увиденное производило удручающее впечатление. С другой стороны, я впервые понял, почем фунт лиха, и как трудно организовать нормальное производство. С тех пор, приезжая с проверкой на предприятие, прежде чем начинать разговор на банковские темы, я шел в цеха, чтобы познакомиться с технологией производства и выпускаемой продукцией.

Благодаря частым командировкам я познакомился с огромным Алтайским краем. Первая поездка была в Горно-Алтайск - в то время он был административным центром Горно-Алтайской автономной области. Тогда я впервые по-настоящему соприкоснулся с красотами местной природы. Ездил по леспромхозам, где ударными темпами шла вырубка леса. Пресса тех лет не уставала воспевать романтику лесоповала, но за пропагандистской патетикой скрывался каторжный труд заключенных. С горечью наблюдал, как варварски губят лес, природу. В основном древесину заготавливали вдоль рек, чтобы легче сплавлять. В результате этого реки быстро переставали существовать. Мало того, что они становились несудоходными из-за топляка - в них вообще исчезала жизнь. Кора деревьев размокала и превращалась в гниль, убивавшую и саму воду, и все живое в ней…

Конечно, в культурном отношении Барнаулу было далеко до Саратова и Новосибирска. Кроме драматического театра проводить вечера было негде. Зато на его сцене часто шли спектакли известных коллективов, которые приезжали на гастроли. Можно было побаловать себя не только драмой или комедией, но и оперой, балетом, опереттой, концертом мастеров искусств. Так что как только появлялась афиша, сообщающая о премьере или чьих-то гастролях, я сразу же покупал билеты.

Зато тут я продолжил занятия спортом - благо для этого были все условия. Летом плавал в широкой Оби, зимой бегал лыжные кроссы. Для проживания мне дали 10-метровую комнатку в деревянном доме барачного типа, где жили работники банка с семьями. Сквозь него тянулся длинный коридор, по обе стороны которого располагались комнаты. А в конце находились кухня, умывальники и туалет. Буквально в двух шагах от барака был стадион, который зимой заливали под каток. Я выходил из дома и перелезал через забор, поскольку от барака это был самый короткий путь на стадион.

Алтай и особенно краевую контору я до сих пор вспоминаю с огромной теплотой - ведь там получил боевое крещение, прошел первую профессиональную школу. К тому же коллеги относились ко мне тепло и душевно, а в коллективе всегда царила доброжелательная атмосфера. Хотя в бытовом отношении моя жизнь была не слишком устроена, но молодость перекрывала все невзгоды.

- Потом, насколько я знаю, вы переехали в Ленинград?

- После четырех лет работы меня неожиданно вызвали в Москву. Я впервые полетел в столицу на двухмоторном пассажирском самолете ИЛ-12. На тот момент он был самым большим пассажирским самолетом… В управлении кадров Госбанка СССР мне сказали, что в Ленинграде открылась Финансовая академия для подготовки высшего кадрового состава. По инструкции от абитуриента требовалось пятилетний стаж работы на руководящей должности. У меня его еще не было, однако меня тоже приняли на учебу в порядке исключения.

Помню, когда ехал на такси из Пулково, попросил водителя провезти меня так, чтобы увидеть как можно больше достопримечательностей - Невский проспект, Исаакиевский собор, Зимний дворец. Академия находилась на Петроградской стороне, так что я на такси пересек весь город. Естественно, такого количества архитектурных шедевров я не видел ни разу в жизни, поэтому от восхищения потерял дар речи. Правда, меня огорчило их тогдашнее состояние. С одной стороны, я видел, что оказался в величайшем культурном центре мира. И вместе с тем с горечью наблюдал обвалившуюся штукатурку, обветшавшие здания. Возникло ощущение, что город гибнет. Позднее, когда я освоился в Ленинграде, то научился видеть за этим аварийным состоянием красоту творений зодчих…

Учёба в Академии была рассчитана на два года. Там преподавали те же предметы, что и в институте, только более глубоко и основательно. Выпускные экзамены засчитывались как кандидатский минимум. Слушатели жили в общежитии на Фонтанке - под него отвели здание, расположенное рядом с Ленинградской городской конторой Госбанка (сейчас там находится Главное управление ЦБ по Санкт-Петербургу).

Кроме высокого уровня преподавания, важным преимуществом жизни в Питере была библиотека Салтыкова-Щедрина на Невском проспекте. Когда заканчивались учебные часы, мы с однокурсниками возвращались в общежитие, обедали и шли в читальный зал - благо все было недалеко. В главной библиотеке города перед нами открывались поистине безграничные возможности для получения знаний. Небольшая стипендия не позволяла поддаться соблазнам большого города и пуститься во все тяжкие. Да и график учебы был предельно плотный е экскурсии по музеям и пригородам я мог себе позволить только в воскресенье и праздничные дни. В будни культурная программа ограничивалась осмотром памятников архитектуры, и то, которыми я любовался из трамвайного окна во время поездок с Петроградской стороны на Фонтанку и обратно.

Всего в академии училось человек 60. Это учебное заведение просуществовало недолго - всего три года (было два выпуска). Выпускников академии назначали на руководящие должности в регионы…

- И куда вас направили?

- После окончания академии я приехал в Москву, в управление кадров Госбанка. Там меня в очередной раз удивили. Сказали, что хотят оставить в Москве, в Главном планово-экономическом управлении Госбанка СССР. В то время его возглавлял Петр Терентьевич Носко. Назначили меня старшим инспектором, когда я освоился, повысили до начальника отдела отраслевых финансов. Позже меня сделали  заместителем начальника ПЭУ. В 1960 году управление возглавил Николай Дмитриевич Барковский, который до того работал начальником управления кредитования пищевой промышленности. Оба банковских «зубра» - и Носко, и Барковский - были членами правления Госбанка СССР.

ПЭУ во все времена считалось ведущим управлением Госбанка, кузницей банковских кадров. При централизованной экономике через него проходили все сведения о движении финансов в стране. Здесь рождались и решались все принципиальные вопросы. ПЭУ либо выступало инициатором каких-либо начинаний в системе Госбанка, либо нам давали на экспертизу и окончательную проработку все проекты, рожденные в других подразделениях. А главной задачей управления было составление кредитных и кассовых планов. Вокруг них вращалась вся наша деятельность. Первоначальный, самый приблизительный вариант этих планов поступал к нам из управления денежного обращения. После чего начиналась тяжелейшая работа: приходилось самым тщательным образом все изучать, прорабатывать, переделывать. Самым сложным было согласовывать конечный продукт с Госпланом СССР.

Кроме всего прочего, ПЭУ поддерживали профессиональные связи с заграничными банками (валютными операциями занималось валютное управление). К нам часто приезжали теоретики и практики банковского дела из разных стран.

Когда я работал заместителем начальника ПЭУ, в Москву прилетел в рабочую командировку профессор Гарвардского университета, писавший книгу о банковской системе СССР. Мне поручили его опекать. Рассказал ему, как построена советская банковская система; особенно интересовала его проблема инфляции - есть ли она в Советском Союзе. Я его уверял, что в СССР никакой инфляции быть не может, потому что у нас плановое хозяйство. Во всяком случае, так утверждала политэкономия социализма. Вместе с тем, я знал, что, несмотря на это, цены постоянно росли. Тем не менее, я доказывал гостю, что цены в СССР «не растут, а регулируются» - в зависимости от спроса и предложения... Через какое-то время мне принесли приглашение в американское посольство: перед отъездом наш гость устраивал вечеринку по случаю окончания своей работы в Москве. Так я впервые побывал в американском посольстве. Профессор пригласил достаточно узкий круг людей - всего несколько человек. Мы выпили виски, началась непринужденная беседа. Виновнику торжества было лет 55, в разгар вечеринки он, уже немного навеселе, подошел ко мне и громко, чтобы все слышали, произнес: «Господин Егоров, а все-таки инфляция у вас в России есть». Я рассмеялся и не ответил ему. Все понимали, что инфляция в СССР была, и еще какая - правда, скрытая и регулируемая. От нее же никуда не денешься - что при капитализме, что при плановой экономике. В Советском Союзе качество жизни было низким, и это сказывалось и на денежном обращении.

- А что тогда вообще происходило с денежным обращением?

- Период, когда первым секретарем ЦК КПСС был Хрущев, наверняка войдет в историю как череда нелепейших реформ. Проекты многих из них проходили через ПЭУ, так как Госбанк должен был высказать свое заключение. Никита Сергеевич был одержим зудом преобразований - подчас непроработанных. Он предпочитал действовать эмпирически. Особенно мешали нормально работать экономике появившиеся совнархозы, городские и сельские обкомы КПСС. Эти структуры, призванные заменить министерства на местах, сразу потеряли связь с центром и превратились в неуправляемые караван-сараи. Каждый день приносил неожиданные сюрпризы. Верхом самодурства, которое стоило Хрущеву должности, стала партийная реформа, в ходе которой обкомы разделили на сельские и промышленные. Это был ощутимый удар по святая святых – единству партии. Такого ему не смогли простить те, кто служили гарантом этого единства.

В 1958 году председателем Госбанка СССР на несколько месяцев назначили Н.А. Булганина. Впервые я увидел его не на портрете среди других членов Политбюро, а воочию - когда вскоре после назначения Николай Александрович собрал руководящий состав банка. Я тогда был заместителем начальника ПЭУ. Нас встретил ухоженный старичок с профессорской бородкой. Для знакомства рассказал некоторые эпизоды своей биографии, после чего в течение всей беседы постоянно сбивался на воспоминания. Было заметно, что он попал в Госбанк не по своей воле. Его «сослали» на эту должность после того, как он в 1957 году в составе «антиправительственной группы» пытался отстранить Хрущева от власти. Как бы там ни было, но какое-то время мне пришлось с ним встречаться.

Заместителем Булганина был Владимир Сергеевич Геращенко (отец Виктора Владимировича Геращенко). Владимир Сергеевич состоял в партийной организации планово-экономического управления, когда меня выбрали парторгом ПЭУ. К тому же Геращенко курировал наше управление как первый зампред банка. Оба обстоятельства привели к тому, что мы практически каждый день общались по самым разным вопросам. Конечно, Геращенко-старший был глыбой банковского дела, человеком высокой эрудиции и широчайших взглядов. Он часто ездил за границу, представлял там Госбанк. Когда он возвращался из зарубежной командировки, то обязательно приходил к нам в ГЭУ и в неформальной обстановке рассказывал о своих впечатлениях. При этом особо подчеркивал, что могло быть нам полезно и какой опыт необходимо изучить и использовать. При этом он был требовательным, но деликатным в общении. Я никогда не видел, чтобы он кого-то распекал. Если делал замечания, то сдержанно, в тактичной форме. Однако, отстаивая свою точку зрения, всегда проявлял принципиальность. После встреч с Владимиром Сергеевичем я выходил окрыленным, с радостным ощущением, что узнал что-то новое. Общение с ним было для меня и праздником, и одновременно школой, в которой большое значение имели, казалось бы, несущественные детали - его слова, жесты, интонация, манера разговаривать по телефону.

К сожалению, В.С. Геращенко, что называется, безжалостно «сожрали». Он приобрел участок земли под Москвой. Поскольку строительные материалы были жутким дефицитом, купил пустующий дом, сруб в одной из деревень Рязанской области. Хотел перевезти его в Подмосковье, однако случилось так, что рабочий, который его разбирал, напился, упал со стены и погиб. За этот факт ухватились завистники и недоброжелатели Владимира Сергеевича, которых, к сожалению, оказалось много. Что тут началось! Инцидент раздули до масштабов чуть ли не уголовного дела. Терзали Геращенко без всякой пощады. Степенный седовласый интеллигент с благородной внешностью был вынужден ходить на допросы и писать объяснительные записки. Дело дошло до того, что меня заставили рассмотреть «персональное дело» В.С. Геращенко на собрании первичной партийной организации. Такой уж тогда был порядок. Мне как парторгу пришлось вести собрание, на котором присутствовал представитель парткома Госбанка. Кто-то из заранее подготовленных выступающих преподнес досадное недоразумение как факт ужасающего, вопиющего нарушения партийных норм и законов, повлекший за собой гибель человека. Однако все вывернули наизнанку. Секретарем парткома Госбанка была озлобленная женщина с карьеристскими наклонностями и неудавшейся личной жизнью. То ли от нее потребовали сурового осуждения, то ли она решила уничтожить Геращенко по собственной инициативе, но в любом случае ей это удалось. Какое-то время он оставался на своей должности, но как умный человек понимал, что его дни в Госбанке сочтены. Мне сказали, что он целыми днями один сидит в кабинете, к нему никто не заходит и не приносит на подпись никаких документов. Люди боялись скомпрометировать себя общением с опальным руководителем.

Узнав об этом, я решил пойти к Геращенко. Найдя повод, я взял какой-то документ, который якобы надо обсудить, и отправился к нему в кабинет. Действительно, я увидел уставшего человека с потухшим взглядом. Правда, он старался держаться бодро и не казался человеком, который льет слезы и сокрушается. Я сказал ему, что у меня есть вопросы по работе, стал что-то ему объяснять. Он слушал, давал какие-то пояснения. Когда тема была исчерпана, я перешел к главному. Сказал, что пришел вовсе не для того, чтобы говорить о документе: «Мы хотим, чтобы вы знали - мы вас всецело поддерживаем и в эту высосанную из пальца и раздутую историю не верим. Однако, к сожалению, при этом ничего не можем сделать. Возможно, наша психологическая поддержка вам как-то поможет». Я смотрел на него и видел, что Владимир Сергеевич оценил мои слова. Он был взволнован, тронут, часто заморгал глазами и сказал: «Большое спасибо». И дальше ничего обсуждать не стал, не захотел плакаться в жилетку. Во-первых, это было бесполезно. Во-вторых, он был мужественным человеком. Прощаясь, мы пожали друг другу руки. Через пару недель, когда в райкоме партии утвердили исключение из КПСС, его освободили от занимаемой должности. Геращенко ушел преподавать в Московский финансовый институт. Через какое-то время справедливость была восстановлена - Владимир Сергеевич был восстановлен в партии, причем с сохранением стажа.

- Вы впоследствии работали в партийном аппарате…

- Да, в начале 1963 года мне позвонили из ЦК КПСС. Попросили зайти. Беседовал со мной секретарь ЦК А.П. Рудаков, который курировал примышленный отдел. Сказал, что есть мнение перевести меня на работу в аппарат ЦК. Там в отделе промышленности создавался некий «эмбрион» будущего экономического отдела - подотдел планово-финансовых органов. Рудаков предложил мне должность инструктора этого подотдела.

Мне было чуть больше тридцати, и я растерялся: «Какой из меня партработник, у меня нет достаточного опыта. К тому же мне нравится работать в Госбанке». Спросил, не делают ли они ошибку, приглашая в ЦК человека, никогда не работавшего в партийных органах. Рудаков в ответ: «Не волнуйся, мы навели справки. Ты именно тот, кто нам нужен. А опыта наберешься у нас, по ходу работы».  

Осенью, примерно через месяц, Рудаков меня вызывает: «Поедешь в Целиноград в составе бригады. Надо проверить, как крайком партии работает с кадрами в промышленности и строительстве».

Из Москвы в составе комиссии вылетели человек 15 во главе с завсектором отдела организационно-партийной работы. По приезде в Казахстан мы привлекли к работе еще какое-то количество местных специалистов. Получилась бригада человек 30-40. Целый месяц мы ездили по заводам, фабрикам, строительным организациям. Выясняли, как обстоят дела с кадрами, их образовательным уровнем, повышением квалификации. Это была изнурительная работа.

По итогам работы мы написали записку. Свои выводы должны были озвучить на партактиве края. В огромном зале собралось все местное руководство, крайком, представители райкомов, исполкомов. Я сидел рядом с руководителем комиссии, который должен был делать основной доклад. Он поднялся, сказал несколько слов, схватился за сердце, сел и навалился на меня всем телом. Прошло несколько секунд, коллега еле слышно произнес: «Сергей Ефимович, докладывай ты». Он имел в виду, что поскольку мы работали над запиской вместе, то я лучше других знаю, что сказать. Я был совершенно не готов к такому повороту событий, и не на шутку растерялся. У меня не было опыта общения со столь высокопоставленной аудиторией. К счастью, все обошлось. Я четко перечислил «отдельные недостатки», которые мы обнаружили. Тот случай пошел мне на пользу и придал уверенности в себе.

Надо сказать, комиссия сделала достаточно критичные выводы. При этом, конечно, мы учли, что Целинный край образовался всего два года назад. Тем не менее, в нем уже вовсю работали промышленные гиганты, добывали уголь, руду. Я своими глазами видел поистине циклопических размеров заводы, которым не было конца краю - их мощные корпуса уходили далеко за горизонт. Многие предприятия только строились, и экскаваторы рыли огромные котлованы.

- Школа ЦК КПСС оказалась для вас полезной?

- В ЦК мне пришлось сотрудничать со многими зубрами советской эпохи - в том числе министром финансов В.Ф. Гарбузовым. Наше общение началось с трудного разговора по итогам одной проверки. После него Василий Федорович  стал относиться ко мне настороженно. Однако вскоре увидел, что я не имею ничего против него лично или министерства финансов, и у нас установились добрые отношения. Следует отметить, что Гарбузов был профессионалом высокого класса, но вел он себя как барин. Встречались мы часть, я постоянно бывал на всех коллегиях Минфина, да и между ними регулярно заходил к нему в кабинет, чтобы решить очередной принципиальный вопрос.

В 1963 году, когда я пришел в ЦК, председателем Госбанка был профессионал высшей пробы, прекрасный знаток банковского дела А.К. Коровушкин. К сожалению, у него была одна слабость - любил выпить. Однажды меня вызвал А.П. Рудаков, прохожу в его кабинет, смотрю, в приемной сидит первый заместитель министра финансов А.А. Посконов. Я его знал, но шапочно, тем не менее, поздоровался и прошел в кабинет. Александр Петрович спрашивает: «Сергей Ефимович, как твое мнение насчет Посконова на должность председателя Госбанка?» Я удивился, поскольку считал Коровушкина идеальным председателем Госбанка. «А что, - спрашиваю, - с Коровушкиным?» Рудаков ввел меня в курс дела: «Я только что из аэропорта. Мы провожали Хрущева. Он дал команду Коровушкина заменить».

Вскоре коллеги рассказали, что произошло. Как известно, самый трудный сектор банковского дела - регулирование денежного обращения. Например, предполагалось, что торговый сектор даст столько-то денег. Но «столько-то» не получалось. А зарплату трудящимся надо платить в любом случае. Когда не удавалось выполнять планы денежного обращения, Госбанк прибегал внепланово к эмиссии, а разрешение на нее давало только Политбюро. В мои обязанности входило, в частности, готовить для Политбюро обоснования для проведения очередной эмиссии. В Политбюро же к печатанию денег относились крайне отрицательно. Поэтому в стране часто возникали задержки с зарплатой, причем длительные. Во время очередного, далеко не первого случая затянувшийся задержки зарплаты по всей стране, А.К. Коровушкин как председатель Госбанка направил письмо в ЦК, в котором доказывал, что необходимо срочно провести сверхплановую эмиссию денег. Однако по каким-то причинам письмо Коровушкина на Политбюро обсуждать не спешили. Прошел день, два, неделя. Коровушкин не выдержал и позвонил Н.С. Хрущеву прямо домой. Поскольку он находился в подпитии, Хрущев мгновенно понял, что председатель Госбанка пьян, бросил трубку и, когда улетал куда-то из Москвы, в аэропорту сказал Брежневу, который отвечал за кадры: «Убери этого алкоголика». Коровушкина тут же сняли с должности.

Естественно, первым подсуетился Гарбузов и предложил на освободившуюся должность своего заместителя. Ему был выгодно иметь своего человека в Госбанке. Я сказал Рудакову: «Считаю кандидатуру Посконова крайне неудачной. Я часто бываю на коллегии министерства, Посконов еще ни разу не проявил себя как специалист высокого полета». В Минфине он курировал госбюджет. Действительно, Посконов часто выступал на коллегии - причем в довольно шумной, эмоциональной манере. Не то что бы я относился к нему отрицательно. Он был не хуже многих руководителей. Но я не видел в нем деятеля государственного масштаба. Рудаков вздохнул: «К сожалению, Леонид Ильич потребовал назначить кого-то немедленно. Так что времени на поиски нет». Так пришлось работать с Посконовым. И в новой должности он оказался на редкость приятным человеком - общительным, незлобивым, всегда со всеми ладившим. Тем не менее, освоить банковское дело Алексей Андреевич так и не смог. Разве что азы, а в тонкостях совершенно не разбирался. Он сам мне однажды признался: «Сергей Ефимович, я думал, что Минфин и Госбанк - родственные структуры. Но когда сюда пришел, понял, что ничего о государственном банке не знаю». Он был человеком совестливым, поэтому переживал, из-за недостатка знаний. Думаю, это стало одной из причин его преждевременной смерти в 1969 году. Ему было всего 60 лет. Отказало сердце. Зато он вошел в историю Госбанка как единственный председатель, которого не сняли с должности. До этого всех снимали, а при Сталине даже расстреливали…

После смерти Посконова мне позвонили из приемной Кириленко: «Сергей Ефимович, вас хочет видеть шеф». В 1969 году промышленный отдел ЦК (в который входил и наш отдел) курировал Андрей Павлович. У нас были хорошие отношения, я его уважал за знание дела. Кириленко сидел в другом подъезде здания ЦК, захожу к нему в кабинет. У него уже сидит заведующий отделом плановых и финансовых органов ЦК Б.И. Гостев, секретарь парткома Госбанка Терехов, кто-то еще. Не успел я войти, как Кириленко задал мне вопрос: «Поскольку ты лучше всех из нас знаешь банковскую систему, работал в Госбанке, скажи, кого назначать новым председателем Госбанка?» Я, ни секунды не раздумывая, сказал: «Конечно же, В.А. Воробьева». Он был первым заместителем председателя. Специалист высочайшего класса, образованный, выдержанный, ответственный, государственник по убеждениям, Виталий Андреевич был самой подходящей кандидатурой на должность председателя Госбанка. «Как же ты смеешь идти против своего начальника? - имея ввиду Б.И. Гостева, пошутил Кириленко. - Он за Свешникова». М.Н. Свешников был так же заместителем председателя Госбанка. Я на это ответил: «Вы меня пригласили, чтобы услышать мое мнение. Я его высказал. Андрей Павлович, я прекрасно знаю и Свешникова, и Воробьева. Уверяю вас, что лучше Воробьева председателя не найти». Кириленко взял блокнот, ручку и начал ставить галочки. «Так, - отмечает, - Гарбузов за Свешникова, Гостев за Свешникова, Егоров за Воробьева. А вы за кого?» - обратился он к секретарю парткома. Тот, услышав расклад мнений, мгновенно сориентировался: «Я тоже за Свешникова». К Мефодию Наумовичу Свешникову я относился довольно скептически. Предупредил Кириленко, что он хотя и хороший профессионал, но крайне ненадежный человек. У меня были все основания так считать. Например, однажды мне позвонил Гарбузов: «Сергей Ефимович, что ты думаешь по такому-то вопросу?» Я сказал, что то-то и то-то. Гарбузов аж взорвался и даже перешел на мат: «А у меня сидит Свешников и нагло врет, что ты ему лично говорил прямо противоположное тому, что я сейчас от тебя слышу. Он всегда так - и нашим, и вашим. Причем имеет наглость ссылаться на тебя». Я ответил: «Мы со Свешниковым этот вопрос не обсуждали». Слышал, как Гарбузов после этого сказал Свешникову: «Вечно ты врешь!»

Кириленко меня выслушал и задумался: «Как же нам быть, - размышлял он. - Вот и Косыгин тоже за Свешникова». После этих слов мне стала понятна вся подоплека появления кандидатуры Свешникова. В тот период он совмещал две должности. Был зампредом Госбанка, курирующим, в частности, управление иностранных операций, и одновременно председателем Внешторгбанка СССР. По валютным вопросам он часто бывал у Косыгина. Уж чего-чего, а понравиться Мефодий Наумович умел, а Воробьев наоборот - всегда отстаивал государственную позицию, а не сиюминутные интересы Минфина. Причем решал вопросы с учетом перспективы и по этому поводу часто спорил с Гарбузовым и даже с Косыгиным. Поскольку в кредитно-кассовом плане интересы Минфина и Госбанка перехлестывались, естественно, Гарбузов не хотел видеть такого упрямца во главе Госбанка. В результате председателем назначили Свешникова.

Мне ничего не оставалось, как работать со Свешниковым. К счастью, со временем мы более-менее сошлись, притерлись друг к другу. Дело есть дело. Сейчас, когда обоих кандидатов уже нет с нами, могу подтвердить, что Воробьев был на голову выше Свешникова. Не удивительно, что, возглавив Госбанк, Свешников при первой же возможности поспешил избавиться от своего заместителя. Когда встал вопрос о создании банка Совета экономической взаимопомощи, он предложил на должность председателя кандидатуру Воробьева. Когда я пригласил Виталия Андреевича на беседу по случаю нового назначения, он с грустью произнес: «Сергей Ефимович, мне нанесли большой удар. Понимаю, что не вы, а Мефодий Наумович, но эта работа не для меня». Действительно, новое назначение выглядело как откровенная опала.

Справедливости ради надо сказать, что иной раз Свешников выдвигал и претворял в жизнь позитивные идеи. В середине 60-х годов перед страной остро встала проблема нехватки валюты. Где ее брать? Как зарабатывать? В этом вопросе надо отдать должное Свешникову. Именно ему удалось убедить Косыгина развивать сеть совзагранбанков. Косыгин согласился, что это правильный курс. Практически все наши банки в Сингапуре, Бейруте, Цюрихе, Франкфурте-на-Майне и Вене создавались, когда Госбанк возглавлял Свешников.

В 1965 году освободилось место советского директора лондонского Моснарбанка. Нужно было кого-то назначать на эту должность. Ко мне пришел заместитель председателя Госбанка по кадрам Теплов - добрейший и милейший человек. Он долго был членом коллегии Минфина, но в один прекрасный день его перевели зампредом по кадрам в Госбанк. На должность директора Моснарбанка возникло несколько кандидатур. Теплов пришел ко мне с предложением: «Сергей Ефимович, мы тут посоветовались и решили назначить директором Моснарбанка такого-то». Называет фамилию человека, который, на мой взгляд, не очень подходит на эту роль. Я в ответ говорю: «Постойте, у вас же есть Виктор Геращенко. Советую к нему приглядеться. Его отец был зампредом Госбанка, столпом советской банковской системы. Если назначить сына одним из руководителей банком, получится достойная банковская династия».

Следует сказать, что мы с Виктором до этого даже не были знакомы и ни разу не встречались. Просто мне не давала покоя некрасивая истории с его отцом, в которой я поневоле участвовал, и мне хотелось как-то загладить перед ним свою вину. Теплов мне тогда ответил: «Хорошо, посоветуюсь с председателем Госбанка». После этого в Лондон направили Виктора. Через два года, когда меня спросили, не возражаю ли я, если Виктора назначат директором Бейрутского отделения Моснарбанка, я охотно поддержал его кандидатуру.

…В последний раз Кириленко меня вызвал, чтобы поставить перед фактом: «Есть мнение назначить тебя на российскую контору Госбанка». Мне такая перспектива не нравилась. «Андрей Павлович, - спрашиваю, - я вас что, не устраиваю? Мне нравится работать в ЦК. Может, всё-таки подыщем кого-нибудь другого?» Но Кириленко сказал, как отрезал: «Слушай, ты же сам знаешь, что министров назначают из проверенных людей. - он был человеком грубоватым и не любил, когда ему возражали. - Лучше не спорь и не упирайся, а отправляйся на новое место!»

- Так началась самая длинная страница вашей трудовой биографии?

- Да. В российскую республиканскую контору Госбанка меня перевели в феврале 1973 года. На душе было тяжело - в этом смысле я как никто понимал Зотова. Знал, какую тяжелую ношу он нес на своих плечах, и категорически не хотел взваливать ее на себя. Российская контора Госбанка - это основная доля всей работы Госбанка СССР, это ежедневная сложная работа с народным хозяйством на территории крупнейшей республики Советского Союза. Тем не менее, ничего не поделаешь  это было решение политбюро ЦК КПСС.

В первую очередь предстояло решить основную задачу - четко определить место Российского правления (мы из конторы переименовались в правление) Госбанка в экономике и системе денежного обращения страны. Определить его статус и соответственным образом выстроить отношения с правительством России. Все недоразумения в работе правления возникали из-за того, что банк находился в союзном подчинении. При этом правительство России считало его своим банком. Председатель совета министров РСФСР постоянно требовал от меня: «Делай так, как приказываем мы, а не союзные органы. Действуй в интересах Российской Федерации». Конечно, их можно было понять.

От Зотова мне достались непростые, натянутые отношения между Госбанками СССР и России. Он человек принципиальный, защищал интересы России. Каждый раз, приходя ко мне в ЦК, жаловался на руководство союзного Госбанка: «Эти там опять вставляют палки в колеса».

Поначалу я тоже хватил лиха. К счастью, со многими людьми из правительства России у меня сложились хорошие отношения во время работы в ЦК. Поэтому на новом месте меня приняли доброжелательно. Вскоре я перестал плакаться в жилетку, жалуясь, что меня бросили на трудный участок, и включился в работу.

С назначенным в 1976 году председателем Госбанка СССР В.С. Алхимовым, сменившим на этом посту М.Н. Свешникова, у меня сложились хорошие отношения. Однако, как известно, короля играет его окружение. Заместителям Владимира Сергеевича, курирующим конкретные направления, нужно было на кого-то перекладывать свою вину. Российское правление был для них мальчиком для битья. Например, не выполняется кассовый план. Кто отвечает? Конечно, Россия. Самой большой несправедливостью я считал то, что в Советском Союзе денежное обращение, а также кассовый и кредитный планы всегда регулировали за счет нашей республики. Мне то и дело приказывали: «Перечисли Армении миллион рублей». Я возражал, возмущался, а меня успокаивали: «Хватит мелочиться. Что такое для России какой-то миллион. Не обеднеете». Приходилось чуть ли не до драки спорить не только с союзным Госбанком, но и Госпланом: «Ребята, нам каждый миллион дорог. Хватит спасать экономику СССР за счет России!»

Я, как любой руководитель республиканского Госбанка, чувствовал себя между молотом и наковальней. С одной стороны у меня был законный хозяин - Госбанк СССР. С другой стороны - правительство республики тоже считало себя вправе вмешиваться в политику «своего» банка. При этом интересы обоих сторон часто не совпадали. При советской власти эксплуатация и дискриминация России достигла больших масштабов. РСФСР была донором для других республик. Причем по этому поводу возмущался не только я, но и все министерства союзно-республиканского подчинения.

Специфика работа Госбанка России состояла в том, что мы обслуживали все предприятия, которые находились на территории России - в том числе и союзного подчинения. Брали на кредитное, кассовое и расчетное обслуживание, несли ответственность за их финансы. Вся кредитно-банковская система России входила в компетенцию республиканского Госбанка. Нужно было досконально знать экономику и финансы Российской Федерации, вникать в положение дел во всех министерствах и ведомствах, поддерживать связь с руководством регионов - секретарями обкомов, председателями исполкомов, руководителями банковской системы на местах.

Вскоре после назначения меня избрали депутатом Верховного Совета РСФСР от Самарской области. Депутатская деятельность, встречи с избирателями тоже отнимала много сил и энергии - зато позволяла глубже узнать возникавшие в стране проблемы.

Во время моей работы в ЦК и руководство страны пыталось провести экономическую реформу. Ее называют «косыгинской», так как считается, что именно Алексею Николаевичу принадлежит идея повысить эффективность советской плановой экономики за счет децентрализации планирования, повышения роли таких показателей как прибыль и рентабельность и расширения самостоятельности предприятий. Конечно, какие-то шаги в этом направлении делались, но все начинания разбивались о сопротивление бюрократической системы. И так называемую «реформу» спустили на тормозах.

Первый раз я оказался в кабинете А.Н. Косыгина, когда работал заместителем начальника планово-экономического управления Госбанка СССР. В то время работа с государственным планом и бюджетом на будущий год проходила в два этапа. Сессия Верховного Совета СССР рассматривала проекты обоих планов. Постановление, которое принималось по этому пункту повестки, всегда формулировалось одинаково: «Одобрить, но доработать с учетом просьб и замечаний». Таковых было великое множество. Денег, чтобы заткнуть все государственные дыры, катастрофически не хватало. Приходилось мучительно долго сводить дебет с кредитом, чтобы итог устраивал все министерства и ведомства. Работу по разногласию вел лично Косыгин. На разногласия к Косыгину кроме председателя Госбанка также вызывали начальника ПЭУ Н.Д. Барковского. Он всегда брал с собой меня - как своего заместителя.

- И как вам Косыгин?

- В Косыгине меня поразил цепкий и глубокий ум. Когда кто-нибудь из министров рассказывал о проекте, который он хотел бы реализовать, особенно связанном, говоря современным языком, с инновациями, Алексей Николаевич мгновенно улавливал суть вопроса и начинал вслух размышлять, как можно эту идею использовать не только в рамках конкретного министерства, но в других отраслях. Министры слушали его, их поражала масштабность мышления премьера, его государственный подход к любому вопросу. К тому же Алексей Николаевич держался сдержанно, слегка отстраненно и казался абсолютно недоступным для нас, простых смертных. Я как-то обратил внимание, во что он одет. На нем был идеально сшитый шерстяной черный костюм, кремовая шелковая рубашка. Мое внимание привлекли запонки. Я сидел неподалеку от премьера - не за столом, а во втором ряду, и с интересом их разглядывал. Они были необыкновенно изящные, даже изысканные, сделанные из какого-то светлого полудрагоценного камня. Любопытно, что спустя годы, уже после смерти Алексея Николаевича, мне в руки попал сборник воспоминаний людей, которые работали с Косыгиным. Составил его внук Алексея Николаевича А.Д. Гвишиани. Я стал читать и в чьих-то воспоминаниях неожиданно для себя наткнулся на упоминание об этих запонках. Позднее выяснилось, что наш сосед по даче знаком с Гвишиани. Вскоре в гостях у соседа я познакомился с внуком Алексея Николаевича. Мы разговорились. Я рассказал, как работал с его дедом и упомянул о запонках. Алексей Джерменович заметил: «Да, многие говорили, что им почему-то запомнились именно эти запонки».

- А многим, кто работал тогда с вами, запомнилось ваше особо отношение к культуре…

- Придя в Российскую контору Госбанка я считал, что банковским специалистам нужно более активно помогать повышать их общую культуру. Я вел такой порядок: если кто-то ехал в командировку – получал пару лишних дней, чтобы люди, приехав в областной центр, обязательно посетили местные музеи, соборы. И обязательно - картинную галерею!

Люди, которые работают в банке, обязаны понимать и ценить искусство, понимать красоту. Их кругозор не должен ограничиваться только банковскими определениями. Маркс в свое время высказал мысль, что банковские работники поневоле, в силу специфики своей профессии вынуждены быть разносторонне образованными и эрудированными людьми, потому что им приходится иметь дело с самыми разными сферами человеческой деятельности. Перед командировкой я напутствовал специалистов, чтобы, явившись к руководству области с результатами проверки, они начинали общение не с перечисления недостатков, которые они обнаружили, а с рассказа о том, что им удалось посмотреть, и какое впечатление произвело на них увиденное в этом замечательном городе.

А в здании на Неглинной мы открыли первый в России музей банковского дела. Делалось это в рамках подготовки к празднованию 60-летия Госбанка СССР в 1981 году (счет тогда велся с 7 октября 1921 года). Для музея было выделено просторное помещение и нашелся человек, в прошлом журналист, который интересовался историей банков, Лев Захарович Добкин. Он с энтузиазмом стал собирать экспозицию. Было, что показать, ведь в Госбанке работали целые династиия специалистов. Они принесли реликвии, связанные с Госбанком, которые хранились в их семьях. Наша экспозиция включала фотографии банковских работников, зданий отделений Госбанка, счетную технику - среди экспонатов была счетная машина курского завода «Счетмаш» конца 1930-х годов, подарки Российской республиканской конторе, образцы наглядной агитации 20-х годов, почетные грамоты и т.п. Все эти документы рассказывали о становлении и развитии не только российского правления, но и всего Госбанка СССР. В помещении музея проходили наши торжественные мероприятия - принимали в комсомол. Туда приводили всех гостей Госбанка, в том числе зарубежных. Сейчас наш музей размещен в двух зданиях - на Житной и на Неглинной улицах.

Кстати, решение о строительстве административного здания на Житной улице приняли, когда я еще работал в ЦК. Начали его строить при М.С. Зотове, а заканчивать строительство пришлось мне. Согласно документации, здание предназначалось для московской городской конторы Госбанка. Однако Михаил Семенович вовремя сообразил и переоформил его также для размещения в российскую контору. Какое-то время Госбанк СССР и москвичи находились под одной крышей. Уже позднее для московского управления построили здание на улице Балчуг.

Работа в Госбанке России шла своим чередом - до тех пор, пока не началась перестройка. Тогда первым делом стали делить отделения Госбанка между только созданными спецбанками. Я понимал, что на моих глазах совершатся огромная глупость - вроде хрущевских преобразований. Я не сомневался, что Госбанк в качестве «банка банков» заработает только через несколько лет, а вновь создаваемые - вообще никогда. К тому времени я уже достаточно поездил по миру и понял, как функционируют банковские системы при рыночной экономике. К тому же закрытая информация, которую я получал и в Госбанке СССР, и в ЦК, и в Госбанке России, показывала, что разрыв между доходами и расходами бюджета страны в конце 80-х годов превысил те пределы, в которых экономическая система может оставаться жизнеспособной. Сухие, бесстрастные цифры наглядно и убедительно подтверждали, что настало время менять всю социально-экономическую структуру страны, создавать новые условия для мотивации труда, вводить в экономику рынок и переводить банковскую систему на коммерческую основу. Поскольку я делился своими мыслями с окружающими, меня стали считать рыночником еще задолго до перестройки.

- Именно поэтому вы так легко ушли из государственного управления в негосударственные структуры?

- Это целая история. Однажды меня пригласил предсовмина РСФСР В.И. Воротников и спросил: «Сергей Ефимович, что ты думаешь насчет спецбанков?» Я ответил: «Думаю, что эти полумеры уже ничего не изменят и не спасут. Создали из одного банка три, управляют же всем все равно из Москвы, централизовано. В результате расплодили еще больше чиновников. А Госбанку отвели совершенно непонятную роль. В результате продолжаем топтание на месте». Воротников вздохнул: «Да, к сожалению, ты прав. А я обещал Рыжкову свою поддержку». Вскоре Виталий Иванович снова вызвал: «Ты насчет себя что решил? Ведь Госбанка России в прежнем виде уже не будет». «Если можно, - говорю, - пойду на пенсию». Откровенно говоря, к тому времени я уже изрядно подустал. Почти 14 лет тащил такую махину, как российский республиканский Госбанк.

Мне тогда еще не было 60, но разрешили оформлять пенсию на два-три года раньше срока. Выяснил, что пенсия у меня будет приличная, госдачу, персональную машину, а также весь «социальный пакет» в виде совминовского пайка, поликлиники и санаториев мне полностью сохраняется. Некоторые знакомые министры давно ушли на пенсию. Подумал тогда: «Мне что, больше всех надо? Буду жить на даче, выращивать цветы». Пошел к  Воротникову и сказал ему: «Нет, Виталий Иванович, я ни в одну из новых шарашек не пойду. Лучше на пенсию». Он ответил: «Тогда чтобы никаких обид». Какие там обиды! Обижаться было не на кого.

Проходит месяц. Чувствую себя полным сил и энергии. Понял, что розы сажать скучно. Стал задумываться: не рано ли я себя похоронил, причем собственными руками. Неожиданно раздался звонок от нового председателя Госбанка СССР Н.В. Гаретовского. Звонил не он сам, а по его поручению зампред Госбанка СССР по кадрам Г.А. Трифонов. Мы с ним работали еще в ЦК, в одном отделе. «Слушай, Сергей Ефимович, Гаретовского назначили председателем ЦБ. Но он финансист, а не банкир. Не согласишься ли пойти к нему советником?» Я сказал: «Почему бы и нет».

Мне выделили кабинет. Должность называлась «ведущий консультант при председателе ЦБ». Время от времени встречался с Гаретовским, готовил для него документы. Осенью 1989 года руководство ЦБ сменилось. В Центральный банк пришел В.В. Геращенко. А в январе 1990 года мне позвонил председатель правления коммерческого Инкомбанка В.В. Виноградов, с которым до этого я не был знаком: «Сергей Ефимович, мог бы я с вами встретиться?» «Приезжай», -  ответил  я ему без излишних вопросов. Когда мы встретились, Владимир предложил: «Константин Борисович. Шор мне сказал, что вы поддерживаете идею развития коммерческих банков. Мы недавно организовали Московский банковский союз, но нам не хватает опытных людей». Идея заняться новым делом мне понравилась, и я пошел к своему начальнику Геращенко и сказал ему: «Виктор Владимирович, коммерческие банкиры предложили мне стать генеральным директором их союза. Эта работа отвечает моим взглядам. Я давно считаю, что с плановой экономикой мы далеко не уйдем. Отпусти меня». Геращенко не возражал. А вскоре образовалась Ассоциация российских банков, президентом которой меня избрали…

- Насколько я знаю, вы были против отставки Геращенко с поста председателя ЦБ?

- Как известно, после «черного вторника» 11 октября 1994 года, когда случилось обвальное падение рубля, Геращенко отправили в отставку. Мы сразу же собрали совет Ассоциации, где вынесли решение: защитить председателя Центрального банка и написали соответствующее коллективное письмо Б.Н. Ельцину. На следующее утро я повез это письмо в Кремль. Со мной беседовал первый помощник президента В.В. Илюшин. Я рассказал, что банкиры думают по поводу изменений в руководстве ЦБ. Объяснил, что сейчас дорога каждая минута, а новый председатель будет два месяца изучать вертушки на своем столе - по какой куда звонить, чтобы дать указания. «Как угодно наказывайте Геращенко, но в сегодняшних экстремальных условиях освобождать его нельзя», - сказал я тогда.

В тот же день я позвонил Геращенко и рассказал, что был в Кремле. От него я узнал, что его завтра к двум часам вызывают к Ельцину. Я настоятельно попросил: «Виктор, только Бога ради сгоряча не называй кандидатуру своего преемника. Это слишком серьезный вопрос». В конце разговора я попросил: «Будь добр, как вернешься от Ельцина, сразу же позвони мне».

Кстати, тогда о Т.В. Парамоновой речь вообще не шла. Но поскольку многие вопросы в ЦБ Геращенко отдал на откуп своему заместителю, существовала угроза, что председателем Ельцин назначит именно ее. Парамонова курировала ключевые департаменты - сводно-экономический, организации и исполнения госбюджета и внебюджетных фондов, отвечала за координацию деятельности с Минфином, и, что было самым неприятным для нашей Ассоциации, курировала работу коммерческих банков. Пообщавшись с Татьяной Владимировной, мы поняли, что она относится к частным банкам, как нам казалось, без должного понимания. В результате помощи от Центрального банка мы не видели. Естественно, банкирам было небезразлично, кто станет во главе ЦБ. От этого зависело будущее всех коммерческих банков. Неспроста я предупредил Геращенко, чтобы он не спешил с рекомендациями.

На следующий день в установленное время звонка я не дождался, хотя по всем расчетам встреча должна была уже закончиться. Проходит час, другой, третий, четвертый - звонка нет. Звоню Геращенко сам. Он снимает трубку и подробно рассказывает, как проходила встреча. При этом ни слова не говорит о Парамоновой.

Вскоре мы узнаем, что Виктор Владимирович все-таки рекомендовал Ельцину назначить и.о. председателя банка Татьяну Владимировну. Что президент 14 октября и сделал. Тогда мы собрали совет Ассоциации и стали думать, как нам поступить. Решили организовать активную работу в Госдуме. После этого мы с председателем Инкомбанка, президентом Московского банковского союза Владимиром Виноградовым обошли лидеров всех фракций и рассказали, какие негативные последствия для рыночной экономики повлечет за собой утверждение Парамоновой на столь ответственный пост. И вот благодаря нашим стараниям в ноябре 1994 года депутаты отклонили кандидатуру Парамоновой.

А в феврале 1995 года Ельцин встретился с руководством Ассоциации российских банков. Поскольку Дума отклонила предложенную им кандидатуру председателя ЦБ, президент был заинтересован в разговоре с банкирами.

Следует сказать, что с Борисом Николаевичем мы были знакомы давно, еще со времени, когда я работал председателем правления Госбанка Российской Федерации, а он возглавлял Свердловский обком КПСС.

На встрече с Ельциным был почти весь состав Совета АРБ. Когда мы обсудили разные вопросы развития банковского сектора, я под конец беседы затронул и «главную тему». Я напомнил Борису Николаевичу, что ситуация с председателем ЦБ остается неопределенной. Он посмотрел мне в глаза и заметил: «Но ведь вы сами в этом виноваты. Выступили против меня». Я удивился: «Что вы имеете в виду, Борис Николаевич?» «А кто провел в Думе работу, чтобы депутаты не голосовали за моего кандидата?». «Да мы же тем самым вас спасали! - сказали мы. - Потому что тоже хотим сильного, грамотного председателя Центробанка». Ельцин промолчал. Я решил довести нашу миссию до конца и протянул президенту листок бумаги с тремя фамилиями: «Борис Николаевич, здесь три кандидатуры, каждая из которых вполне бы устроила банковское сообщество. Хотели бы их предложить вашему вниманию, чтобы у вас был выбор». Он взял список и сказал: «Хорошо, я посмотрю».

Во второй половине того же дня я позвонил в Кремль С.А. Филатову и попросил о встрече с ним. Со мной в Кремль приехали В.В. Виноградов, А.П. Смоленский и В.А. Гусинский. Я сказал, что мы вчера передали Ельцину список достойных кандидатур на должность председателя ЦБ РФ, так что отговорите президента второй раз направлять в Думу на утверждение кандидатуру Парамоновой. Смотрю, наши визави из президентской администрации как по команде приуныли. Филатов первым нарушил молчание: «Сергей Ефимович, вы же знаете упрямство нашего президента. Так вот буквально сегодня в 10 утра в Думу отвезли подписанное им представление». Я сказал на это: «Если Борис Николаевич проигнорировал наше предложение, пусть не обижается, мы будем действовать. Поймите, это не наше личное дело, мы для себя никаких льгот и привилегий не хотим. Всего лишь заботимся о будущем России». Мы разъехались в печали. Я приехал в Ассоциацию, стал обзванивать руководителей фракций, спрашивал, нужно ли мне приезжать, чтобы еще раз беседовать с депутатами, или наша договоренность по поводу Парамоновой по-прежнему сохраняется.

В результате депутаты повторно «прокатили» Парамонову. Ельцин молча проглотил пилюлю. Я позвонил Илюшину, попросил: «Смягчи, пожалуйста, последствия, объясни Борису Николаевичу, что мы действуем ради всеобщего блага». Банкирам было важно, чтобы Ельцин после второго отказа не ополчился против всего банковского сообщества. В дальнейшем мне еще не раз пришлось беседовал с Илюшиным на эту тему…

Вскоре после банковского кризиса 24 августа 1995 года, мне позвонил В.С. Черномырдин. С председателем Совета министров мы были давно хорошо знакомы, чуть ли не каждый день встречались по разным вопросам. «Сергей Ефимович, можешь подъехать?». Вхожу к нему в кабинет. Виктор Степанович оказался в хорошем расположении духа, много шутил. Поговорили о том, о сем. Наконец он перешел к делу: «Я только что от Ельцина. Он просил обсудить с тобой один вопрос. На должность председателя ЦБ предлагается кандидатура С.К. Дубинина». Я удивился: «Кто такой? Первый раз слышу эту фамилию» «Как так? Из Минфина. До «черного вторника» исполнял обязанности министра. После обвала рубля его выгнали, пошел зампредом в банк «Империал». Недавно взяли в Газпром заниматься финансами», - удивился Черномырдин. «Что поделаешь, - сказал я. - Не слышал, и все». Черномырдин тут же вызвал секретаря: «Чтобы через час Дубинин был у Егорова». «Хорошо, - говорю, - приедет, познакомимся. Подойдет - слава Богу, нет - не взыщите». «Учти, что он не банкир, - предупредил на прощание Черномырдин. - Но мужик крепкий, толковый, знающий».

Приезжаю к себе, звонит Дубинин. Он в тот же день приехал в офис Ассоциации на Большой Садовой. Внешне Сергей Константинович мне понравился, интеллигентного вида, с бородкой, этакий профессор. Я ему рассказал, с какими проблемами он столкнется, если начнет заниматься коммерческими банками, как их можно было бы решить, и что на этом направлении зависит непосредственно от ЦБ. При этом пояснил: «Я все это объясняю не для того, чтобы поставить ультиматум: либо вы обещаете лоббировать коммерческие банки, либо я выскажусь против вашего утверждения. Просто накопилось слишком много вопросов, которые требуют немедленного решения со стороны Центрального банка. И еще. Завтра в два часа у нас будет совет Ассоциации - я вас приглашаю».

На следующий день Сергей Константинович приехал на заседание совета АРБ. Я доложил о вчерашних событиях. Сказал, что Борис Николаевич и Виктор Степанович хотели бы узнать наше мнение о новой кандидатуре, поэтому надо составить мнение и выработать позицию. Начались вопросы. Члены совета спрашивали Дубинина, как он собирается решать тот или иной вопрос. Всех интересовали его взгляды, мнение по различным проблемам. Общение затянулось надолго. С каждым ответом атмосфера становилась все доброжелательнее. Уже не было никакой настороженности, шел деловой принципиальный разговор. Сергей Константинович держался совершенно открыто, ничего не скрывал, не путался. Отвечал твердо, уверенно. Когда он вышел, я обратился к аудитории: «Ну, как, мужики?» Оказалось, что он всем понравился. Тогда я зашел к себе в кабинет и набрал номер Виктора Степановича, рассказал ему о решении нашего совета. Через какое-то время Ельцин внес кандидатуру Дубинина в Госдуму, и его единогласно утвердили председателем ЦБ…

 

Коллектив БИНБАНКа выражает глубокие соболезнования
21 февраля на 83-м году жизни умер выдающийся финансист, один из создателей российской банковской системы, Почетный председатель Ассоциации российских банков и Председатель совета директоров Бинбанка

Им была прожита яркая и полная жизнь. Родился Сергей Ефимович Егоров 4 октября 1927 года. В 1950 году с отличием окончил Саратовский институт, в 1955 году Ленинградскую финансовую академию. Более 50 лет Сергей Ефимович проработал в сфере экономки и финансов. Имел огромный опыт работы в Государственных структурах. Свою профессиональную деятельность  начал в Алтайской краевой конторе Госбанка СССР, затем в Центральном аппарате Госбанка СССР. С 1963 года в ЦК КПСС был инструктором, заведующим сектором финансово-банковских органов. С 1973 года председатель правления Российского республиканского Госбанка СССР. С 1987 года ведущий консультант при председателе правления Госбанка СССР. Избирался депутатом Верховного Совета РСФСР. Входил в Совет по предпринимательству при президенте СССР и Президенте РФ. С 1992 года - член Совета по предпринимательскому праву при президенте СССР и РФ. С 1994 года - член Совета по промышленной политике и предпринимательству при Правительстве РФ. С 1996 по 1999 годы - член Национального банковского совета. С 1991 по 2002 годы - президент Ассоциации российских банков. В июле 2002 года был избран председателем совета директоров БИНБАНКа.

Сергей Ефимович обладал уникальной способностью совмещать основную работу с активным участием в деятельности деловых кругов страны. Он являлся Председателем Экспертного совета и членом Жюри национальной банковской премии АРБ, членом Президиума Национального Экономического Совета, Президиума Совета по внешней и оборонной политике, был действительным членом Совета представителей уполномоченных банков при Мэре Москвы, а также Ассоциации Финансистов, Общественной организации «Вольное экономическое общество России», Международного Союза Экономистов, Клуба православных предпринимателей при Патриархе, Международной академии информационных процессов и технологий, Международной Академии менеджмента и  членом Наблюдательного Совета Национального Банковского журнала.

Многочисленные награды Сергея Ефимовича в числе которых орден Трудового Красного Знамени, орден Ассоциации Российских Банков "За заслуги перед банковским сообществом" I степени, орден Преподобного Сергия Радонежского Русской православной степени свидетельствуют о признании его выдающихся заслуг в развитии кредитно-финансовой системы страны.

Мы гордимся, что у нас была  возможность трудиться плечом к плечу с человеком, который стоял у истоков российской банковской системы, посвятив ее развитию и совершенствованию  не один десяток лет своей жизни.

Профессионализм, принципиальность Сергея Ефимовича наряду с высочайшими человеческими качествами и умением находить компромисс в самых сложных вопросах стали для нас эталоном самоотверженного отношения к  своему делу.

Сергей Ефимович навсегда останется для нас примером для подражания, а светлая память о нем сохранится в наших сердцах.

Коллектив БИНБАНКа выражает самые глубокие соболезнования родным и близким.