Продолжение. Начало: Профессиональный риск-2

Теория первая (окончание)

Как и всякая серьезная теория, взгляды Мандевиля были подвергнуты ожесточенной критике. Мы не будем здесь рассматривать заявление большого жюри присяжных графства Мидлсекс, поскольку в нем критика строится главным образом на церковных догматах, а это для нас не столь интересно. Однако в числе критиков Мандевиля были и такие известные в истории человеческой цивилизации личности, как Джордж Беркли, которого мы знаем из курса философии как самого «матерого» субъективного идеалиста, и Адам Смит – основатель классической политической экономии.

В качестве образчика критики основного тезиса Мандевиля о том, что пороки являются основой для процветания любого современного государства, мы приведем здесь довольно обширный фрагмент из сочинения Джорджа Беркли, которое называется «Алсифрон, или Мелкий философ». Фрагмент приводится в оригинале, поскольку пересказывать его – только портить. Отмечу лишь, что критика Джорджа Беркли построена в духе диалогов Платона. (В данном фрагменте Мандевиль выведен под видом недалекого философа Лисикла):

«Э в ф р а н о р. Несколько твоих аргументов, оче­ видно, сводятся к следующему: порок вводит в оборот деньги и поощряет промышленность, что приводит к про­ цветанию народа. Разве не так?

Лисикл. Так.

Эвфранор. А причина, по которой порок вызвал эти последствия, заключается в том, что он обусловил непомерное потребление, которое наиболее выгодно про­ мышленникам, поддерживая бойкий спрос и высокую цену на их товары.

Лисикл. Правильно.

Эвфранор. Поэтому ты думаешь, что пьяница, поскольку он пьет больше других людей, наиболее поле­ зен пивовару и виноторговцу, способствуя быстрому по­ треблению крепких напитков?

Лисикл. Несомненно.

Эвфранор. Скажи, Лисикл, кто способен больше выпить – больной человек или здоровый?

Лисикл. Здоровый.

Эвфранор. А кто здоровее, умеренный человек или пьяница?

Л и с и к л. Умеренный человек.

Эвфранор. Следовательно, умеренный человек, когда он здоров, может выпить больше, чем пьяница, когда тот болен?

Л и с и к л. Может.

Э в ф р а н о р. А как ты думаешь, в течение долгой или краткой жизни человек сумеет больше выпить напитков и съесть мяса?

Л и с и к л. В течение долгой.

Эвфранор. Поэтому здоровый человек в течение долгой жизни за счет еды и питья способен ввести в обращение большее количество денег, чем обжора или пьяни ца в течение короткой жизни?

Л и с и к л. Что же из этого?

Э в ф р а н о р. Тогда очевидно, что он более полезен общ еству, чем пьяница, даже в отношении еды и питья?

Лисикл. Я никогда не признаю, что умеренность по ощряет потребление напитков.

Эвфранор. Но допускаешь ли ты, что болезнь уменьшает, а смерть вообще кладет конец пьянству? На сколько я вижу, этот же аргумент применим и в отношении других пороков, которые ослабляют человеческое здор овье и укорачивают жизнь. И если мы согласимся этим, то положение о том, что порок имеет заслуги перед обществом, уже не покажется нам таким бесспорным.

JI и с и к л. Но, приняв, что деятельность некоторых реме сленников и торговцев может стимулироваться как уме ренными людьми, так и порочными, что же мы скажем о тех, которые живут одновременно за счет пороков и тщеславия [людей]?

Эвфранор. Если такие и существуют, то разве не могут они быть использованы по-другому, без ущерба для общества? Скажи же мне, Лисикл, есть ли в природе порока нечто такое, что способствует общественному благосостоянию, или же он только стимулирует потребление?

Л и с и к л. Я уже показал, как он приносит пользу нации, содействуя потреблению ее товаров.

Э в ф р а н о р. Ты допустил, что за время долгой и здоро вой жизни человек потребляет больше, чем в течение жизни краткой и болезненной. Ты также не будешь отрицать , что многие потребляют больше, чем один? Тогда посчитай в целом и скажи, кто скорее послужит развитию промышленности своих соотечественников – добро детельный женатый человек с многочисленным здоровым потомством, который кормит и одевает сирот своего района, или модный городской повеса? Я охотно бы узнал, почему невинно затраченные деньги не могут так же обращаться, как и те, которые затрачены на порок? А если это так, то в соответствии с твоим же правилом, почему они не могут приносить такой же пользы обществу?

Лиси к л. То, что я доказал, я доказал ясно, и нетникакой необходимости говорить об этом еще что- либо».

Заметим, что Беркли подвергает сомнению только факт, что именно от человеческих пороков зависит процветание того или иного государства, но не саму порочность человека. В остальном читатель сам вполне сможет оценить критические аргументы Дж. Беркли.

К сожалению, ответ Мандевиля на эту критику мне найти не удалось, хотя я и знаю, что он существует (имеется в виду « A Letter to Dion ( Berkeley ), Occasion ’ d by his Book Call ’ d Alciphron » (1732)) .

Интересно отношение к теории Мандевиля Адама Смита. В своем первом крупном произведении «Теория нравственных чувств» (часть 7 отдел II глава IV ) он относит ее к так называемым легкомысленным системам, которые фактически отвергают всякое различие между пороком и добродетелью, а потому весьма пагубны по своим последствиям.

Смит считает, что теория Мандевиля построена на заблуждениях, хотя в человеческой природе и есть черты, которые с известной точки зрения на них, представляют опору для этих заблуждений. Основную опасность взглядов Мандевиля Адам Смит видел в том, что изложенные живым и занимательным, хотя и вульгарным и грубоватым языком, они придали его системе вид истины и правдоподобия, способного обольстить человека несведущего и не привыкшего к размышлению.

Главнейшее заблуждение в сочинении доктора Мандевиля, полагает А.Смит, состоит в том, что он считает все страсти порочными, какова бы ни была их сила и направление.

С точки зрения Адама Смита, если склонность к роскоши, любовь к искусствам и стремление к улучшению удобств жизни, одежды, мебели, экипажей, любовь к архитектуре, к живописи, к ваянию, к музыке должны быть приняты за роскошь, за изнеженность, за чванство, достойные порицания даже теми, кто может отдаться такой склонности без всякого неудобства, то очевидно, по крайней мере, что роскошь, изнеженность и чванство полезны для общества, ибо без склонностей, которым доктор Мандевиль дает такое презренное наименование, усовершенствование искусств было бы невозможно и сами дарования человека заглохли бы за отсутствием применения и упражнения в них.

Смит усматривает источник происхождения «легкомысленной системы» доктора Мандевиля в каком-нибудь аскетическом учении, которое пользовалось народным сочувствием и которое полагало, что добродетель заключается в безусловном искоренении всех наших страстей.

На этом основании, считает Смит, доктору Мандевилю нетрудно было доказать, во-первых, что такая безусловная победа над страстями никогда не может осуществиться и, во-вторых, что если бы это и случилось, то такая победа была бы гибельна для общества, ибо она погубила бы промышленность и торговлю и, стало быть, прервала бы почти все занятия человека. Но он обращался к первому из двух этих положений только ради того, чтобы доказать, будто действительной добродетели не существует, и что то, что слывет под таким названием, есть только химера, обольщающая людей. Он обращался ко второму положению только ради того, чтобы доказать, будто эгоистические пороки были выгодны для общества, ибо без них последнее не могло бы ни благоденствовать, ни развиваться.

Система доктора Мандевиля, утверждал Адам Смит, хотя она и не породила новых пороков, но была причиной того, что те, которые уже существовали вследствие других причин, обнаружились с большим нахальством и с беспримерным бесстыдством проявляли свои испорченные побуждения.

Кроме того, заявляет Смит, Мандевиль видит тщеславие во всем, что находится в зависимости от чувствований других людей, и именно с помощью такого софизма доказывает свое любимое положение, что все эгоистические пороки составляют всеобщее благо, а все разнообразие мотивов человека оказалось сведенным к тщеславию, т.е. стремлению к похвале и общественному уважению. У Мандевиля человек стремится к благу общества не из расположения к своим ближним, а из себялюбия, понимая, что другие люди и общество представляют собой непременное условие его собственного благополучия.

Согласно Мандевилю, человек ближе принимает к сердцу собственное благополучие, чем благополучие других людей, и нельзя себе представить, чтобы в глубине своей души он отдавал предпочтение чужим выгодам перед своими собственными. Всякий раз, как нам кажется, что он поступает таким образом, можно быть уверенным, что он притворяется, что и в этом случае он действует под влиянием тех же побуждений личной выгоды, которые руководят всеми его поступками.

Среди всех его личных страстей самая сильная – тщеславие. Получаемые им похвалы всегда доставляют ему большое удовольствие и весьма легко затуманивают ему голову. Когда нам кажется, что человек приносит в жертву свои интересы в пользу ближних, то это объясняется тем, что он знает, до какой степени в таком случае его поведение польстит их самолюбию, и что они не замедлят выразить ему свое удовольствие самыми неумеренными похвалами. Ожидаемое им удовольствие превышает, по его мнению, те выгоды, которыми он жертвует, чтобы доставить себе это удовольствие. Его поведение в таком случае одновременно и справедливо, и корыстно; оно проявляется как в результате благородного, так и неблагородного побуждения. Его хвалят, и сам он поддерживает мнение о полном своем бескорыстии, потому что в противном случае он не выглядел бы достойным ни в собственных глазах, ни в глазах других людей. Поэтому всякое стремление к заботам о пользе общества, всякое пожертвование личными интересами ради всеобщего благополучия, по мнению Мандевиля, есть настоящее притворство, которым обманывают людей, а те человеколюбивые и прославляемые добродетели, которые вызывают у людей подражание, представляются не более чем презренной сделкой между лестью, с одной стороны, и тщеславием – с другой.

Тот факт, что пороки людей рассматриваются у Мандевиля как источник общественного блага, и то, что добродетель дезавуирована как иллюзия, Адам Смит расценивает как недостаток его системы.

Смит назвал теорию Мандевиля легкомысленной из-за того, что она в извращенном свете представляет нравы и характеры людей, подчеркивая при этом, что она никогда не совратила бы такого огромного числа людей и не вызвала бы серьезных опасений среди «друзей справедливости», если бы с виду она не казалась близкой к истине.

Адам Смит признает, что в «человеческой природе», несомненно, существуют те черты, которые живописует Мандевиль как пороки частных лиц. Но он (Смит) считает, что цель нравственности заключается как раз в том, чтобы не подавлять страсти, а управлять ими, приводить их «к такой степени, которая не могла бы приносить людям вред или возмущать и оскорблять общество».

Смит упрекает Мандевиля за то, что тот фактически примитивизирует «природу человека», игнорирует многие стороны нравственного поведения и, совершенно пренебрегая альтруистическими побуждениями, сводит все к эгоистическим мотивам. В результате такой однобокой интерпретации человеческой натуры из поля зрения Мандевиля совершенно исчезают поступки, источником которых выступает «любовь к добродетели», свойственная «самым благородным и самым возвышенным характерам».

Именно пренебрежение к добродетели и стремление объявить ее химерой, обольщающей людей, делает «легкомысленную систему» Мандевиля особенно опасной по своим последствиям, замечает Смит.

И, тем не менее, большинство авторов отмечают, что, не смотря на критику Мандевиля, многие идеи последнего очень даже импонировали классику английской политической экономии. Это в первую очередь относится к экономическим взглядам Мандевиля о значении материальных интересов в жизни людей, их постоянное стремление к благополучию, обогащению. Смит не считал подобное стремление аморальным и, более того, указывал, что именно оно «побуждает возделывать на тысячу ладов землю, заменять лачуги домами, сооружать огромные города, создавать науки и искусства, которые облагораживают и услаждают наше существование».

Еще в большей степени влияние Мандевиля на Адама Смита, обнаруживается в классическом произведении последнего – «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776). В названном произведении принцип симпатии вытесняется принципом эгоизма, а всеобщая благожелательность – заботой о собственных интересах и выгодах. Человек скорее достигнет своей цели, констатирует Смит, если он обратится не к гуманности ближнего, а к его эгоизму, если он будет говорить не о своих нуждах, а о его выгодах. Складывается впечатление, что по более зрелом размышлении Адам Смит в какой-то степени изменил свои взгляды в сторону сближения с воззрениями Мандевиля. В «Богатстве народов», Адам Смит фактически обосновал заложенную в басне Мандевиля идею о том, что человек, преследующий собственный интерес, сам того не подозревая, служит интересам всего общества.

Любопытен еще один момент. Книга «Басня о пчелах» вышла в серии «Философское наследие» издательства «Мысль» в 1974 году. Это было время так называемого расцвета развитого социализма. Книга сопровождалась вступительной статьей, автор которой в духе тех времен в целом достаточно одобрительно отзывался о взглядах Мандевиля – да и как может быть иначе, если их сам Маркс одобрял, – но, тем не менее, все-таки отметил односторонность понимания Мандевилем «природы человека».

Кроме того, автор вступительной статьи упрекает Мандевиля в исторической и клас­совой ограниченности: «Мандевиль не идет дальше констатации антагонизмов буржуазного общества; он   принимает   это   общество   со   всеми   его   пороками   и злом, совершенно не помышляя об их устранении, даже не ставя вопроса о возможности и необходимости ликви­ дации раскрытых им социальных недугов – гнета, бедно­ сти, невежества. Он не одобряет подобные явления обще­ственной жизни, он даже считает утвердившиеся порядки несправедливыми и жестокими, но не может не только предложить    ничего   другого    взамен,    но    и    представить себе какой-то иной общественный строй. В этом отноше­ нии   Мандевиль   значительно уступает   утопистам XVI - XVII вв., особенно тем из них, которые выдвигали идею уничтожения частной собственности и объявления имуще­ ственного равенства».

Теперь, оглядываясь назад, если можно так выразиться, с высоты наших дней, когда мы знаем, что коммунистические и социалистические идеи Маркса оказались такой же утопией, как и утопический социализм Сен-Симона, Оуэна и Фурье, мы можем задать себе вопрос: а, может, прав был именно Мандевиль, объявляя отрицательные моральные качества, такие как эгоизм и индивидуализм неискоре нимыми свойствами человека вообще? Нельзя их выкорчевать из души человека ни винтовками, ни лагерями, ни иными формами преследования инакомыслящих. Ну не захотели ни наши сограждане, ни жители так называемых стран народной демократии исповедовать «моральный кодекс строителя коммунизма». Своя рубаха оказалась ближе к телу.

Как говорил Мандевиль: «То, что мы называем в этом мире злом, как моральным, так и физическим, является тем ве­ ликим принципом, который делает нас социальными суще­ ствами, является прочной основой, животворящей силой и опорой всех профессий и занятий без исключения; здесь должны мы искать истинный источник всех искусств и наук; и в тот самый момент, когда зло перестало бы суще­ ствовать, общество должно было бы прийти в упадок, если не разрушиться совсем».

Или читатели так не считают?

Теория вторая. Данная теория совершенно противоположна взглядам Мандевиля, ибо согласно этой теории человек добр от природы. Но если это так, то такая теория в первую очередь должна объяснить нам, откуда же берутся пороки?

Взгляды об изначальной природной добродетельности человека развивал один из видных представителей французского Просвящения – небезызвестный Жан Жак Руссо. Впервые он изложил свои взгляды в трактате «Рассуждение о науках и искусствах», который был написан в течение осени и зимы 1749–1750 года. Поводом к его написанию послужило сообщение газеты «Французский Меркурий» о том, что Дижонская Академия объявляет конкурс на сочинение трактата на тему: «Способствовало ли возрождение наук и искусств улучшению нравов». «Рассуждение о науках и искусствах» было удостоено премии Дижонской Академии и, опубликованное в 1750 году, сразу же принесло Руссо литературную известность.

Дальнейшее развитие его взгляды получили в предисловии к комедии «Нарцисс» (1753), которое явилось своеобразным итогом полемики, разгоревшейся вокруг его первого трактата, в трактатах «Рассуждение о происхождении неравенства среди людей», «Об общественном договоре, или Принципы политического права» (1762). В свободной форме свои основные социально-этические и педагогические идеи Руссо высказывал и в написанных им романах «Юлия, или Новая Элоиза» (1761) и «Эмиль, или О Воспитании» (1762), а также в «Исповеди», которую он писал несколько лет (была опубликована посмертно в 1782-1789).

Основной тезис, который защищает Руссо, заключается в следующем: Бог создал мир прекрасным и лишь человек его испортил. «Всемогущий Боже! – восклицал он. – Ты, в чьих руках наши души, избавь нас от наук и пагубных искусств и возврати нам неведение, невинность и бедность». В век Просвещения Руссо обрушился на просвещение. Но «просветители» по началу восторженно восприняли эти нападки, полагая их лишь игрой ума. Однако когда они поняли, что Руссо на полном серьезе придерживается подобных взглядов, многие отвернулись от него. Это заставило Руссо впоследствии гораздо точнее формулировать свои мысли, делать многочисленные уточнения и разъяснения.

Первое, что следует отметить, относительно взглядов Руссо, это то, что он их излагает с большим пафосом и очень эмоционально, но, на мой взгляд, очень противоречиво, чем совершенно подрывает доверие к своей системе. Я пока воздержусь от критических замечаний в адрес Руссо, но после изложения его взглядов сделаю это непременно.

Впрочем, на натуры художественные и эмоциональные произведения Руссо могут произвести сильное впечатление. В частности, Лев Толстой признавался: «Я больше, чем восхищался им, – я боготворил его. В 15 лет я носил на шее медальон с его портретом вместо нательного креста. Многие страницы его так близки мне, что мне кажется, что я их написал сам».

Итак, как же человек «испортил» мир? Рассмотрим, как Руссо отвечает на этот вопрос в своем первом трактате ответа на этот вопрос. Отметим, что Руссо расширил тему, предложенную Дижонской Академией, формулируя ее следующим образом: способствовало ли возрождение наук и искусств улучшению нравов, или же оно содействовало порче их? Фактически он доказывал в своем трактате именно вторую часть, придуманную им самим. Какие же аргументы приводит Руссо?

Во-первых, он констатирует, что когда изысканность и утонченный вкус свели искусство нравиться к определенным правилам, в наших нравах воцарилось пошлое и обманчивое однообразие, и кажется, что все умы отлиты по одному образцу. Вежливость предъявляет бесконечные требования, приличия повелевают; люди постоянно следуют обычаю, а не собственному разуму и не смеют казаться тем, что они есть на самом деле. Покоряясь этому вечному принуждению, люди, образующие то стадо, которое называется обществом, будучи поставлены в одинаковые условия, совершают одинаковые поступки, если их от этого не удерживают более сильные побуждения. Поэтому никогда не знаешь наверное, с кем имеешь дело, и, чтобы узнать друг друга, нужно дождаться крупных событий, то есть времени, когда уже будет поздно, ибо для этих-то событий и было бы важно знать, кто твой друг.

Во-вторых, он утверждает, что наши души развращались, по мере того как совершенствовались науки и искусства. Причем Руссо считает, что это – несчастье, характерное для всех времен и стран, а не присуще только отдельным эпохам развития человеческого общества. Иллюстрирует он этот тезис следующими примерами из истории Египта, Греции, Рима, Китая.

Взгляните, призывает он читателя, на Египет, эту первую школу вселенной, эту знаменитую страну, раскинувшуюся под безоблачным небом и одаренную благодатным климатом, на этот край, откуда некогда вышел Сезострис, чтобы завоевать мир. В этой стране родились философия и изящные искусства, и вскоре после этого она была завоевана Камбизом, потом греками, римлянами, арабами и, наконец, турками.

Посмотрите на Грецию, когда-то населенную героями, дважды победившими Азию: один раз под Троей, а второй раз – у себя на родине. Нарождающаяся письменность еще не внесла порчи в сердца обитателей этой страны; но вскоре за нею последовали успехи искусств, разложение нравов, македонское иго, и Греция – всегда ученая, всегда изнеженная и всегда порабощенная – отныне стала только менять своих повелителей. Все красноречие Демосфена не в состоянии было вдохнуть свежие силы в общество, расслабленное роскошью и   искусством.

Рим, основанный пастухом и прославленный земледельцами, начинает возрождаться во времена Энния и Теренция. Но после Овидия, Катулла, Марциала и множества непристойных авторов, одни имена которых уже пугают стыдливость, Рим, некогда бывший храмом добродетели, становится ареной преступлений, бесчестием народов и игралищем варваров. Наконец эта столица мира, поработившая столько народов, сама впадает в порабощение и погибает.

Если бы науки очищали нравы, если бы они учили людей проливать кровь за отечество, если бы они поднимали бодрость духа – народы Китая должны были бы быть мудрыми, свободными и непобедимыми. Но если нет порока, который не властвовал бы над ними, и нет преступления, которое не было бы у них обычным, если ни просвещенность министров, ни мнимая мудрость законов, ни многочисленность жителей этой обширной империи не могли оградить ее от ига невежественных и грубых татар, – к чему послужили ей все ее ученые? Какие плоды принесли ей почести, которыми осыпаны эти ученые? Уж не в том ли их заслуги, что эта страна населена рабами и злодеями? 

Продолжение следует.