Продолжение. Начало: Профессиональный риск-2

Продолжим ответы на замечания по первому циклу «Профессионального риска…».

Тезис от financict.ru:

Вера может зиждиться только на подтверждении.

Это знание должно быть подтверждаемым, истинным и заслуживающим доверия. Знание, а не вера. Именно принуждение, которое мы испытываем в акте знания, воспринимается нами как твердость знания.

Не хотелось мне зарываться и ударяться в гносеологию (теорию познания), но давайте копнем глубже. Чем обосновывается твердость знания и как гарантируется его общеобязательность? На этот счет существуют различные учения, которые можно рассматривать как оправдание знания; к основным обычно относят эмпиризм, критицизм и рационализм.

Эмпиризм видит источник и оправдание знания в опыте и в нем же ищет и гарантии его твердости. В частности, когда выдача кредита обосновывается исключительно на кредитной истории – это голый эмпиризм. Не смотря на то, что эмпиризм являет собой одно из самых могучих течений теории познания, особенно познания научного, тем не менее, течение это сталкивается с серьезнейшими проблемами, когда речь заходит о границах опыта. В ярчайшей форме это находит свое отражение, когда дело касается, так называемых, чудес. В этой связи уместно напомнить, что одна из попыток доказательства бытия Бога, как раз и строится на чудесах. Вспомним, например, фрагмент из Пятикнижия Моисея (Исход):

«А сыны Израилевы прошли по суше среди моря: воды [были] им стеною по правую и [стеною] по левую сторону. И избавил Господь  в день тот Израильтян из рук Египтян, и увидели [сыны] Израилевы Египтян мертвыми на берегу моря. И увидели Израильтяне руку великую, которую явил Господь над Египтянами, и убоялся народ Господа и поверил Господу и Моисею, рабу Его».

Мы не будем здесь углубляться в исследование этого доказательства, а ограничимся только констатацией того факта, что эмпирики отрицают чудесное, то есть они как будто бы заранее знают, что не может быть дано в опыте. Но откуда такая уверенность, из самого ли опыта она почерпнута? Опыт сам по себе не может ставить пределов и гарантировать, что не произойдет чуда. Тем самым, отрицание чудесного свидетельствует о рационализированности опыта, поскольку все, что выходит за его рамки считается мистикой. Тем самым эмпиризм фактически скатывается к рационализму, когда человек сознательно устанавливает границы опыта, исходя из каких-то соображений.

То же самое происходит и с критицизмом, проявляющим себя как форма рационализма, так как он оперирует с рационализированным сознанием и рационализированным опытом.  Вспомните того же Иммануила Канта, который зашел настолько далеко в своем рационализме, что для него вся действительность – продукт знания, мышления: мир создается категориями субъекта. В критицизме познающий субъект остается наедине с собой и из себя должен все воссоздать.

Что же касается самого рационализма, то он строится на дискурсивном мышлении (рассудочном, понятийном, логическом, опосредствованном, а не чувственном, созерцательном, интуитивном, непосредственном), при этом все начала и концы оказываются скрытыми в темной глубине. Например, что мы знаем о зарождении вселенной, причем наверняка, а не предположительно? А что мы знаем о ее конце?

Рациональное познание, осуществляемое посредством выводного мышления, в конце концов, восходит к интуиции и упирается в элементарную веру, в обличение того, что называется невидимой вещью. Все исходное в знании недоказуемо – в него верится. Знание питается тем, что дает вера. Возможно, это трудно осознать, но как ни странно все недоказуемое и непосредственное оказывается тверже доказуемого и выводимого. Нам кажется, что мы знаем, а на самом деле, мы верим, но мы настолько сжились с этой верой, что воспринимаем ее как знание.

Если автора последнего замечания понимать буквально: что вера опирается на знание (подтверждение), то это психологическая иллюзия. Верить, что заемщик вернет кредит только потому, что у него положительная кредитная история, это очень опасное заблуждение, развращающее работников банка, занимающихся кредитованием. Я это уже раньше говорил и акцентировал на этом внимание. Они дезориентированы относительно того, где находится граница их опыта и знания. А граница эта лежит перед выдачей заемщику очередного кредита. Перешагивая эту границу, Вы оказываетесь в вере – не забывайте этого и отдавайте себе в этом отчет, чтобы не столкнуться с таким чудом, как невозврат кредита.

На каком же подтверждении зиждется вера? На знании, которое осталось за границей, очерченной прошлым опытом, или на том, которое в будущем и еще не свершилось? На подтверждение, которое появится только в будущем, опереться нельзя. Будущее область веры, его еще только надо стяжать. А знание, базирующееся на прошлом опыте, может подвести, если Вы выходите за границы опыта.

Хотя чисто психологически совершить акт веры в этом случае будет значительно легче. В этом-то и состоит развращающее действие такого рода «подтверждения», как положительная кредитная история. Но я не знаю ни одного «висюка», (правда, я говорю о коммерческом, а не потребительском кредитовании), который бы «устроил» заемщик, не имеющий положительной кредитной истории, хотя вполне допускаю и теоретически, и практически, что возможно иное.

Когда банк изучает заемщика, его деятельность, документы, отчетность, он на самом деле, пытается найти не столько  подтверждение, сколько опровержение. И только если он не найдет сомнительных фактов, он совершает акт веры. Именно акт веры, ибо у него нет абсолютно твердой уверенности (знания). В противном случае, зачем бы были нужны резервы на возможные потери по ссудам. Когда появляется подтверждение, вера трансформируется в знание; веры больше нет, есть знание.

Обратили ли Вы, читатель, внимание на сообщение в средствах массовой информации о том, что сотовые операторы намерены передать в бюро кредитных историй информацию о злостных неплательщиках, дескать, неплатежеспособные клиенты будут неплатежеспособны и в расчетах за сотовую связь, и в расчетах по кредитным договорам? Исправно платящие клиенты никого не интересуют. Интерес представляет только негатив. Ценность положительной кредитной истории только в том, что она не содержит негатива. Никакого знания о будущем поведении клиента она не дает, хотя и может способствовать укреплению веры. Но не нужно принимать эту веру за знание.

Даже если предположить, что автор замечания на самом деле хотел сказать, что вера, в конце концов, становится знанием, т.е. находит свое подтверждение (или опровержение), то и это суждение не всегда справедливо, ибо бывают случаи, когда вера, так и не находит своего подтверждения. Чтобы проиллюстрировать это, рассмотрим два примера.

Пример 1.  В филиал банка обратился клиент с просьбой предоставить ему кредит в сумме, превышающей лимит на одного заемщика, установленный филиалу. Формально филиал мог отказать клиенту – тем бы дело и кончилось. Но, поскольку клиент значим для филиала, филиал принял решение ходатайствовать перед головным банком о выдаче клиенту кредита в размере, превышающем лимит. Для этого необходимо было сформировать кредитное досье и отправить его в головной банк вместе с протоколом кредитного комитета филиала, что и было сделано. Через некоторое время филиал получил от головного банка разрешение на выдачу кредита, причем, как свидетельствовала выписка из протокола кредитного комитета головного банка, решение было принято при двух голосах «против»; в частности, «против» проголосовал начальник кредитного подразделения головного банка (председатель правления был «за»).

Кредит был выдан и благополучно возвращен вместе с процентами без каких-либо эксцессов.

В этом случае мы действительно видим, что вера руководителя кредитного подразделения в неспособность заемщика должным образом исполнять свои обязательства по кредитному договору, не оправдалась. Этот факт стал знанием – его вера, а точнее недоверие, получила свое подтверждение.

Теперь рассмотрим другой пример.

Пример 2. Ко мне в кабинет ворвались – именно ворвались, я не преувеличиваю, – начальник кредитного отдела и его «правая рука» (должность заместителя штатным расписанием не была предусмотрена). Они самым решительным тоном потребовали, чтобы я немедленно все бросил и поехал с ними «смотреть залог». Я, конечно, наотрез отказался. Во-первых, не моя это обязанность – залогами заниматься, а, во-вторых, если уж к тому дело пошло, то залоги надо проверять, а не смотреть. Я же по этому делу ни одного документа не видел, не знаю, кто заемщик, кто залогодатель, что идет в залог, ни одного документа на залог – ну, совершенно ничего. Не думаю, что кредитники, ворвавшиеся ко мне, знали об этом деле много больше меня. Можете считать меня формалистом, но выезд на проверку залога в этих условиях я считаю дурью несусветной, не говоря уже о том, что это идет в разрез с требованиями всех банковских инструкций. Однако кредитники, видимо, получили указание без меня никуда не ездить, а потому не могли придумать ничего умнее, как применить силу. Один, кстати, бывший десантник (а я всего лишь бывший связист, так что махаться кулаками мне с ними большого смысла не имело), схватил меня за одну руку, другой за другую, после чего вытащили меня из-за стола, через оперзал вывели из банка, затолкали на заднее сиденье лимузина, а сами уселись по бокам, как это водится в боевиках, и велели трогать. Так я поехал туда, не знаю куда, смотреть то, не знаю что.

Минут через двадцать машина выехала из города и устремилась на юго-восток. Еще минут через тридцать минут мы были уже у цели. По пути следования я все-таки узнал, что «смотреть» мы едем коттедж, который, якобы, будет залогом третьего лица по коммерческому кредиту какому-то обществу с ограниченной ответственностью.

Коттедж был, как говорится, «по деньгам». По крайней мере, когда потом я увидел отчет независимого оценщика, то цифра оценки не вызвала у меня какого-то диссонанса. Он был настолько «по деньгам», что я засомневался в его ликвидности. Сдается мне, что для нашего депрессивного региона он был не по карману 99,99% населения города, даже в кредит. Вы можете возразить, что для населенного пункта, в котором проживает 500 тыс., оставшаяся 0,01% составляет 50 человек, а это не так уж мало. Но дело было даже не в этом: было еще два обстоятельства, которые резко снижали ликвидность данного коттеджа. Одно из этих обстоятельств – местоположение, а о другом я предпочел бы умолчать.

Но это еще не все. Когда мне в руки попали наконец-то документы по этому делу, они разочаровали меня еще больше. Никогда не видел столь безобразно оформленных документов на недвижимость! Как будто их оформлял чеховский Ванька Жуков. В частности, этот коттедж в разных документах фигурировал под тремя разными номерами  дома, (улиц в этом поселке вообще не было), а условных (кадастровых) номеров было два. Плана, по которому можно было бы привязаться к местности, вообще не было.

Более того, когда я просматривал отчет независимого оценщика, я увидел одну очень любопытную фотографию, на которой было изображено то, что нам, возможно умышленно, не показали. Это был снимок коттеджа с задней стороны. Так вот, на том же земельном участке, но ближе к фотографу стояло нечто, для чего трудно придумать название: не то хибара, не то лачуга, но явно не сарай, не погреб и не баня – я жил в частном доме и в надворных постройках разбираюсь. У меня даже возникла мысль, а не хотят ли нам под видом коттеджа «впарить» ту халупу, которая видна на снимке. Уж больно правдоподобной показалась эта мысль, в свете противоречивых данных в различных документах.

Если хозяин такой крутой, что может позволить себе дорогой коттедж, то логично было от него ожидать, что он займется чем-нибудь, вроде ландшафтного дизайна вокруг коттеджа, и не будет терпеть соседства с какой-то убогой лачужкой. Единственным оправданием ее существования могло бы послужить то, что она дорога хозяину как память о босоногом детстве. Но, насколько я понял из разговора в машине, детство хозяина прошло в других краях.

А вот если поменять номера домов на коттедже и на этой халупе, то можно попробовать выстроить интересные комбинации, особенно, если использовать путаницу в условных (кадастровых) номерах. Похоже, что противоречивые данные призваны только замаскировать эту махинацию. Причем складывалось впечатление, что вся поселковая администрация была «куплена с потрохами» и за скромную мзду была готова изготовить любой документ. И спешный выезд на проверку залога в свете таких размышлений показался очень подозрительным. Впрочем, кредитники не хуже меня знали, что выезд на проверку залога без ознакомления с документами идет вразрез с требованиями инструкций.

Что касается общества с ограниченной ответственностью, которое намеревалось выступить заемщиком,  то оно было создано, как говорится, без году неделю назад, а потому у него не было никаких балансов. Оценить его деятельность не представлялось возможным, а кредит они просили очень даже не маленький.

Давать в таких условиях кредит я считаю недопустимым: о заемщике сказать ничего нельзя, залог «мутный» ликвидность его сомнительна, документация никудышная. Естественно, что я, не доводя дело до кредитного комитета, потребовал отказать клиенту.

Чем я руководствовался, знанием или верой? Доминировало знание, хотя в нем есть и элемент веры, поскольку у меня нет стопроцентной уверенности (т.е. твердого знания), что, если бы кредит заемщику все-таки был выдан, то он его обязательно бы не вернул. Спрашивается, найдет этот элемент веры (или неверия, как хотите) подтверждение? Превратится она когда-нибудь в знание? Нет, конечно, – сделка-то не состоялась. Невидимая вещь так и осталась не обличенной (не выявленной), подтверждение не получено.

Наконец, мне хотелось бы остановиться на следующем отзыве, в котором даются ответы на поставленные ранее вопросы, правда, ответы эти дает Den, а не cher, но cher к нему присоединяется.

Den:

Вот, на мой взгляд, подходящие ответы:

1. Одобрил бы он выдачу кредита, зная, что клиент еще на этапе рассмотрения кредитной заявки допустил обман банка?

- зависит от того, как клиент допустил обман, - по неосторожности, со злым умыслом или как-то еще...

2. На чем зиждется его уверенность, что клиент не «кинет» банк, если доподлинно известно, что он не честен с государством?

- на вере в экономическую целесообразность - государство не договаривалось с клиентом о размере налогов, но банк договаривается о процентной ставке...

cher:

Автору никак не дает покоя моя скромная персона....

(Почему же на автора можно было «наезжать», а на Вас нетJ. Нужна хоть какая-то взаимность).

1. Согласен с Den. Зависит от каждого конкретного случая.

2. Тоже согласен c Den. Экономическая целесоообразность.

Насколько мне понравился ответ Den’а на второй вопрос, настолько же меня разочаровал ответ на первый.

Разочарование вызвано тем, что мы имеем не столько ответ, сколько фактический уход от ответа. Дело в том, что в вопросе я уже диагностировал обман, а еще раньше я отмечал, что обман характеризуется прямым умыслом; то есть в этом вопросе я уже предполагал злой умысел. Хотя в общем случае умысел не обязательно должен быть со знаком минус. Бывает умысел и со знаком плюс, например, та же «ложь во спасение», когда человеку, стоящему одной ногой в могиле, говорят, что он еще сто лет проживет, стараясь тем самым поддержать, подбодрить его, придать ему хоть немного сил в борьбе с недугом.

Неосторожность (небрежность или легкомыслие) – это одно, а умысел – это совсем другое. Я имел в виду именно умысел.

Если и после этого непонятно, то я могу еще уточнить вопрос. Представьте, что я «обшарил» склад, обнаружил залоговую «куклу» и довел эту информацию до Вас. Каков будет Ваш «вердикт»: выдать кредит, отказать, или пересчитать залог по факту и выдать кредит в меньшем объеме?

Что же касается второго ответа, то он мне настолько понравился, что я на нем остановлюсь дальше и, надеюсь, более обстоятельно.

Продолжение следует.