— Григорий Александрович, мне хотелось бы обсудить возможные сценарии экономического развития некоей условной страны, существующей на постсоветском пространстве и зарабатывающей в основном на экспорте сырья, — в условиях, когда сырье (нефть, газ, металл, лес, хлопок и прочее) на мировых рынках стоит дорого. Какими проблемами чревата такая ситуация и можно ли их устранять исключительно методами кредитно-денежной политики?

— Таких «условных» стран много не только на постсоветском поле, — но и в Африке, и в Азии. Так что ситуация описана в мировой экономической литературе достаточно полно. Если цены на сырье высоки и в течение длительного времени в страну идет поток валюты, в результате, как правило, возникает «голландская болезнь». Целые отрасли экономики теряют конкурентоспособность. Собственно, конкурентоспособным остается только сырьевой сектор, который привязан к контрактам, выраженным в иностранной валюте. В большинстве случаев денежные власти решают вмешаться в ситуацию. Центральный банк начинает покупать иностранную валюту, взамен выпуская в обращение валюту национальную. Это приводит к существенному росту денежной массы, которую возникает необходимость стерилизовать.

Первый эффективный способ стерилизации — создание стабилизационного фонда, средства которого полностью инвестируются за границей. В Казахстане такой национальный фонд (созданный по норвежской модели) действует с 2001 года. В нем сейчас около $4 миллиардов, а объем денежной массы в стране —около $8 миллиардов. Если бы ресурсы стабилизационного фонда были размещены в самом Казахстане, это увеличило объем денежной массы в полтора раза, что соответствующим образом сказалось бы на значении инфляции.

Второй метод борьбы с «голландской болезнью», также используемый в ряде стран, — стерилизация путем выпуска ценных бумаг. Тут возможны варианты. Определенные инструменты может выпускать Центральный банк, другие  бумаги — министерство финансов, могут быть и гибридные схемы. Стерилизация — инструмент достаточно хороший, но платный. И дорогой. Могут возникать ситуации, когда вследствие большого объема операций затраты на стерилизацию приводят к убыткам национального банка. ЦБ осуществляет интервенции в интересах всей экономики: растет целевой экспорт, развиваются несырьевые отрасли народного хозяйства, увеличивается поступление налогов в бюджет. Министерство финансов в результате получает дополнительные прибыли. А ЦБ — убытки. Кто же должен их компенсировать? В большинстве стран убытки национального банка возмещаются из бюджета. Но когда в парламенте звучат речи о том, что бюджетные ресурсы следует направить не на увеличение, допустим, пенсий, а на погашение потерь Центробанка, это не вызывает у депутатов восторга. Тем более что части парламентариев непонятен не только термин «стерилизация», но и сущность подобных процессов: экономика развивается дикими темпами, так откуда же у Центрального банка убытки?

Поэтому правильно с самого начала согласовывать действия министерства финансов и национального банка этой вымышленной страны, чтобы расходы по стерилизации они между собой делили.

Третья мера борьбы с «голландской болезнью» также хорошо известна — следует либерализовать импорт оборудования. Иными словами, в ситуации, когда страна зависит от сырьевых отраслей, она должна диверсифицировать свою экономику. Причем направления диверсификации необходимо правильно выбрать, и стимулировать импорт оборудования, а не ширпотреба.

Каждая из трех названные мер уменьшает давление валюты на внутренний рынок и помогает диверсификации экономики.

Главная задача такой гипотетической страны в целом — снизить свою зависимость от сырья. Но это очень тяжело. Скажем, в Хьюстоне я узнал, что перед местными властями стоит задача диверсифицировать местную же экономику, которая сильно зависит от нефтегазового сектора. Соответствующая программа действует уже примерно четверть века.  В результате огромных усилий и вложения очень больших средств доля людей, работающих в нефтегазовом секторе, снизилась с 58 до 54%. Что уж тут комментировать! Задача диверсификации не имеет простых решений даже в самой развитой экономике мира, имеющей огромные возможности.

Для того чтобы понять, какие отрасли  реально конкурентоспособны, нужно проводить их комплексное обследование. Россия — как очень большая страна, имеющая огромный внутренний рынок, — может позволить себе развернуть производство целого ряда продуктов. Это называется economies of scale — экономией на масштабе.

В Казахстане, где живет 15 миллионов человек, или в Азербайджане с восьмимиллионным населением разворачивать многоотраслевой внутренний рынок нерезонно. Экспортировать производимую продукцию достаточно сложно — на мировых рынках нас никто не ждет. Наша гипотетическая страна должна четко понимать, что может четко специализироваться лишь на нескольких отраслях, — причем определяет их рынок, а не мудрый правитель. В Казахстане, скажем, ведутся разговоры о развитии текстильного кластера. Я как экономист их не понимаю. У нас средняя заработная плата $215 в месяц. В Узбекистане же — $30, а в Китае — $40, плюс очень сильные  традиции хлопководства. В этой ситуации текстильная промышленность в Казахстане не имеет никаких долгосрочных перспектив. А вот, скажем, грамотно используя совместно комплекс Байконур, Россия и Казахстан могли бы хорошо заработать.

В любом случае главной долгосрочной задачей любой из наших гипотетических стран остается диверсификация экономики.

В Казахстане за первое полугодие нынешнего года экспорт повысился на 41% (в значительной степени за счет роста цен на нефть, конечно), а импорт — на 55%. Рост оборудования составил примерно 35%, но другие позиции росли еще быстрее. Это не самая здоровая композиция. Правильно, чтобы импорт ширпотреба рос медленнее, чем средние показатели. Но это во всем мире так: когда растут доходы, растет и доля импорта. Народ начинает тратиться на потребление.

— Какие меры, помимо стерилизации денежной массы, могут предпринять собственно денежные власти страны, по определению не ведающие диверсификацией всей экономики? Можно ли вообще отладить работу финансовой системы отдельно от, так сказать, «остальной» экономики?

— Деньги, не вложенные в производство, крутятся на финансовых рынках. И сейчас денег очень много, из-за чего у национальных банков сплошная головная боль по их связыванию. Растут вклады населения, растут остатки на счетах предприятий — в первую очередь того же самого нефтегазового сектора.

Это с одной стороны. С другой, масса нужных проектов не финансируется, потому что нет инструментов, которые позволили бы привлечь деньги в реальный сектор. Инструменты же отсутствуют, потому что нет законов, дающих достаточную степень защиты инвестора. Нужна схема переливания денег из финансового сектора экономики в реальный.

В послеприватизационный период все наши гипотетические постсоветские страны недоинвестировали. Горизонт инвестирования был чрезвычайно коротким: новые владельцы стремились элементарно «отбить» приватизационные затраты, превратить полученные преференции в кэш. Сейчас следует создать механизмы компенсации этого недовложения. В реальном секторе имеется масса проектов, инвестиции в которые могли бы принести в масштабах  ЕЭП и пользу, и прибыль.

Например, вагоностроение. На постсоветском пространстве два вагоностроительных завода —  на Урале и на Украине. Если такие заводы  построит каждая страна СНГ, то, когда внутренняя потребность будет закрыта, возникнет классический кризис перепроизводства. На внешних рынках наши вагоны тоже никто не ждет — там очень конкурентная среда. Правильнее договориться, осуществить инвестиции — через какой-то региональный банк или через схему участия нескольких стран в капитале — и спокойно производить те вагоны и в том количестве, которые нужны всем соседям по постсоветскому пространству.

Таких проектов, повторюсь, множество. Но для их реализации надо правильно выстроить финансовые схемы. Непременно нужна секьюритизация: проекты долгосрочны и затратны, государство не имеет возможности участвовать в них напрямую. Судостроение, машиностроение, нефтегазовый комплекс требуют горизонта инвестиций в 10-15 лет. Секъюритизация позволит направить в крупные проекты «длинные» деньги институциональных инвесторов. Причем инвесторам это тоже может быть выгодно. Скажем, в Италии рынок секъюритизации вырос практически с нуля до $40 миллиардов в год.

Но для создания схем инвестирования обязательны два условия: проработанное законодательство и механизмы четкой судебной защиты прав инвестора — что не одно и то же. Если судебной защиты не будет, службы финансового надзора просто не позволят институциональным инвесторам войти в такие проекты. В некоторых странах Латинской Америки были приняты очень грамотные законы, но суды в ряде спорных случаев выносили решения, защищавшие заемщика, а не инвестора. И народ четко перестал вкладываться в эти схемы.

Сами по себе экономические реформы решают лишь часть проблем. Если нет режима правовой защиты, неизбежен — рано или поздно — откат назад. В конечном счете экономические реформы — вопрос, во-первых, политической воли, а во-вторых, правоприменительной практики. И если политическая воля отсутствует, экономические реформы могут не проводиться очень долго. Как мы это наблюдаем в отдельных — чисто гипотетических, конечно!— постсоветских странах.

— Где взять политическую волю при цене $50 за баррель?

— Сложнейший вопрос. В 95% случаев в подобной ситуации политическая воля не появляется. Не столь давно я описывал одному российскому финансисту сценарий, который станет реализовываться при цене $10 за баррель. Он прямо руками на меня замахал: «Да зачем это нужно — чтоб цены падали? Пусть лучше будут высокими». Помните библейский сюжет: сон фараона про семь тучных коров и семь тощих? В итоге ведь тощие коровы сожрали тучных. Карнавал высоких цен на углеводороды может продолжиться еще полтора-два года. Но семь тощих лет (которые теоретически возможны) ни одна из наших гипотетических стран при цене $10 за баррель не выдержит даже приблизительно. Казахстан вложил в стабилизационный фонд больше всех соседей и накопит еще. Но фонд обеспечит текущий уровень потребления максимум на три с половиной — четыре года. На семь лет мы запастись не сможем — да и никто не сможет. А кто-то начнет сыпаться раньше. А когда в регионе начнутся серьезные проблемы, они скажутся на всех.

От диверсификации экономики никуда не денешься. Денег много — а дороги плохие. И качество питьевой воды неописуемое. Потребности вложений в инфраструктуру огромны. Социальная сфера тоже колоссально недоинвестирована. Даже там, где финансовые рынки наиболее развиты: в России, Украине, Казахстане — недоразвитость инвестирования очевидна.

Должны заработать механизмы переливания —  секьюритизация, структурное финансирование. Опять же рынок жилья, хотя тут своя ситуация. Очевидно, что цены на жилье и в Москве, и в Киеве, и в Астане запредельны. Они устанавливаются помимо классической схемы «спрос-предложение» и объясняются высоким уровнем коррупции.

Нет механизмов, позволяющих купить среднее жилье в Москве на трудовые доходы. Ипотека лишь начала развиваться. Кроме того, ипотечный механизм работает лишь для верхушки среднего класса, а это 5-10% населения. Неправильно ждать, что этих людей будет больше: надо развивать систему стройсберкасс, которой сможет воспользоваться уже 20-25% населения. А для той страты, у которой текущие доходы все равно недостаточны для решения жилищной проблемы, нужно либо строить социальное жилье, либо отрабатывать схемы капремонта действующего жилого фонда. Немного стыдно, что наши государства до сих пор не сумели развить нормальные схемы жилищного кредитования. Сейчас над ними начали работать только Россия, Украина и Казахстан. А система стройсберкасс запущена только у нас.

— Лидер Сингапура Ли Куан Ю, на ровном месте отстроивший передовую экономику, одной из главных задач подобного строительства считал борьбу с коррупцией. Вы разделяете эту точку зрения?

— Все время привожу Ли Куан Ю в качестве примера, потому что объективно коррупцию изобрели китайцы: у них она существовала еще, наверное, при династии Хань. А в Сингапуре 78% населения — китайцы. Но они стали бороться с коррупцией и победили. Ли Куан Ю в своих мемуарах пишет, что принял решение сосредоточить работу Бюро по расследованию коррупции (Corrupt Practices Investigation Bureau) на крупных взяточниках в высших эшелонах власти. Власти Сингапура расширили определение взятки так, что оно стало включать любые блага, имевшие какую-либо стоимость, и приняли специальные антикоррупционные законы. Если обвиняемый жил не по средствам или располагал объектами собственности, которые не мог приобрести на свои доходы, то новые законы позволяли судам трактовать эти обстоятельства как подтверждение того, что человек получал взятки.

Теперь в соответствующих рейтингах они первые. Например, The Institute of Management Development в своем ежегодном обзоре конкурентоспособности стран мира за 1997 год ранжировал все страны мира по уровню коррупции, используя десятибалльную шкалу. Сингапур оказался наименее коррумпированной страной Азии — получил 9,18 балла, опередив Гонконг, Японию и Тайвань. В 1998 году Transparency International определила Сингапур как одно из семи наименее коррумпированных государств мира.

Опыт Сингапура показал, что в деле борьбы с коррупцией главное, во-первых, чтобы были честными сами руководители министерств и ведомств. Особенно там, где есть почва для коррупции: выдача лицензий, распределение активов. Во-вторых, сами же первые лица должны системно бороться с коррупцией. Обходить с дозором владенья свои — и рубить у гидры голову. А потом еще прижигать отрубленные места, чтоб ничего нового не выросло. Большая часть чиновничества ничего украсть не может в принципе. Но в глаза народным массам бросаются трехэтажные коттеджи, построенные таможенниками или налоговиками, которые вообще-то получают скромное бюджетное жалованье. Это деморализует общество: люди начинают думать, что воровство является нормой. Полюса на этой схеме нужно поменять: тот, кто ворует — вор.

Причем начинать с себя: других рецептов не существует.