Вам может показаться удивительным подобный исход дела: из всех подсудимых осуждены только двое. В какой-то мере это связано со спецификой судебного процесса при участии присяжных заседателей: обратите внимание, что председатель суда вторично направлял присяжных заседателей в совещательную комнату. И это неспроста. Дело в том, что по ряду поставленных вопросов вопросного листа присяжные заседатели дали противоречивые ответы в результате первого заседания в совещательной комнате.
Почему так вышло? Думается, причина очевидна – присяжным заседателям приходилось выбирать из двух противоположных точек зрения. Одну из них представляло обвинение, видевшее во всех нарушениях исключительно злую, а потому преступную волю, тогда как защита стояла на точке зрения, что вся проблема в недостатке доброй воли, а недостаток доброй воли еще не есть преступление.
Например, на вопрос о виновности подсудимого Алфимова в самовольном уничтожении, по соглашению с другим лицом, документов банка по образованию складочного капитала (для сокрытия допущенных при этом образовании злоупотреблений правления) – присяжные ответили, после первого совещания, утвердительно, с прибавкой слов: «но без злого умысла».
Выражение это надлежит понимать в смысле отрицания умышленности в деяниях Алфимова.
В то же время неосторожность деяния здесь не может быть предполагаема, а потому, отрицая умышленность в поступках Алфимова, описанных в данном (11) вопросе, присяжные заседатели тем самым отвергли в его объективно вредном деянии, нанесшем ущерб банку, то движущее начало, которое придает этому деянию преступный характер, то есть отвергли участие сознательной воли. Но отсутствие этой воли в действиях подсудимого и одновременное признание его виновным в этих действиях – является не только правовым, но и просто логическим противоречием: присяжные, отвергая злой умысел у Алфимова, тем не менее, признали его виновным в уничтожении документов по взаимному соглашению с другим лицом.
Далее, отвечая на вопрос (55) о виновности того же Алфимова в помещении заведомо ложных сведений об операциях банка в счетах и годовых отчетах и в достижении утверждения этих отчетов общими собраниями подставных акционеров, в результате чего была осуществлена неправильная выдача дивиденда по акциям не из прибылей, а из складочного капитала, – присяжные заседатели признали его виновным, с прибавлением слов «но не заведомо».
Этот ответ, содержа в себе отрицание виновности Алфимова в составлении заведомо ложной отчетности, в тоже время признает его виновность в организации ложного общего собрания акционеров, заведомость чего предполагается сама собой. К сожалению, неверно заключение суда о том, что, с уголовной точки зрения, этот ответ присяжных дает повод для карательного вывода. Чтобы прийти к такому выводу, необходимо найти уголовный закон, на который может опереться этот карательный вывод. А такого закона нет.
Здесь проблема в том, что явления общественной жизни, которые «просятся» на страницы уголовного кодекса, развиваются обыкновенно быстрее, чем видоизменяются эти страницы, с которыми законодатель должен обращаться обдуманно, неторопливо и осторожно. По этой причине на страницах уголовного кодекса порой нельзя найти указаний на возможность покарать злоупотребление, свойства которого для большинства очевидны, а результаты для многих чувствительны. К таким злоупотреблениям относятся и фиктивные общие собрания акционерных обществ, постановляющие решения подавляющим большинством голосов подставных владельцев акций. Тем не менее, такое наказание уголовным законом не предусмотрено.
Нельзя видеть повода в карательном выводе и в признании выдачи дивиденда не из дохода, а из складочного капитала. Спору нет, такая выдача крайне пагубна для любого хозяйственного общества, она была противна указанию § 95 устава земельных банков и составляет прямое нарушение устава, но сама по себе особого уголовного наказания влечь не может, ибо не предусмотрена в уголовном законе.
Поэтому уголовно наказуемым в деяниях Алфимова, о которых говорится в 55-м вопросе вопросного листа, является лишь помещение ложных сведений в отчетах. Ложное (фиктивное) общее собрание есть один из способов пользования этими ложными отчетами, а выдача дивиденда из ложно показанной прибыли есть результат этого пользования. Но, если в составления ложного отчета не участвовала злая воля, – если тот, кто его составлял, действовал не заведомо, то есть, не ведая, что творит, то и результаты и способы пользования этим отчетом, не заведомо ложным – будучи, быть может, сами по себе нарушением, не могут сливаться в понятие об одном общем преступлении.
А присяжные именно признали отсутствие заведомости в действиях Алфимова. И в то же время они признали виновность его в этих действиях, смешав в этом вопросе вину с незнанием, подобно тому, как они смешали в вопросе 11 вину с нежеланием. Ответ присяжных на вопрос 55 заключал в себе явное внутреннее противоречие, ибо, согласно ему, по редакции вопроса выходило, что Алфимов, с целью сокрытая истинного положения дел банка, – помещал в отчетах банка истинные, по его мнению, цифры.
Вот почему суд был обязан по 55 вопросу обратить присяжных к новому совещанию, так как он не имел никакого права при категорическом и ясном выражении: «да, виновен…» постановлять оправдательный приговор, а для приговора обвинительного не было почвы ни в вопросе, из которого была изъята заведомость, ни в постановлениях уголовного закона.
Обращаясь к вопросу 56 о виновности Борисова в том, что «состоя в течение семи лет членом правления Саратовско-Симбирского банка, он, с целью сокрытая истинного положения дел этого банка и допущенных им злоупотреблений, совершил то же преступление, как и Алфимов» – присяжные заседатели признали его виновным, присовокупив к этому ответу слова: «но без цели».
Суд ошибочно (здесь имеет место именно ошибка суда) нашел, что такой ответ говорит о неразрешимом противоречии в вопросе, поскольку, мол, существеннейшим признаком всякого преступления, а, следовательно, и подлога, описанного в 56 вопросе, является наличие злого умысла, направленного для достижения преступной цели и преследующего ради тех или других личных видов эту преступную цель, а, следовательно, заведомость, умышленность совершенного деяния.
По смыслу вопроса, Борисов был признан виновным в том, что в счетах прибыли и убытков и в годовых отчетах, им подписанных, помещал заведомо ложные сведения об операциях банка, показывая неправильно суммы складочного и запасного капиталов, наличные средства банка и расходы на управление и скрывая понесенные убытки, затем достигал утверждения этих отчетов общими собраниями из подставных акционеров, последствием чего была неправильная выдача дивиденда. Однако, согласно ошибочному мнению суда, все эти действия утрачивают признаки преступления потому, что присяжные отвергли цель в действиях подсудимого.
Хотя, судя по редакции вопроса, отрицание присяжными в действиях Борисова «цели сокрытия истинного положения дел банка и его собственных злоупотреблений», и не означает еще признания этих действий совершенно бесцельными, но даже, если и обобщать прибавку, сделанную присяжными, и распространять ее, по примеру суда, на весь вопрос, то и тогда такое мнение суда нельзя признать правильным. Дело в том, что закон не дает основания признавать, что уголовный характер служебного подлога обусловлен исключительно личной преступной целью. Закон считает существенными свойствами преступлений, совершаемых не по неосторожности, только умысел и намерение.
Под умыслом обычно разумеют знание виновным последствий содеянного. Это знание есть характерный, отличительный признак наличия умысла. Намерение выражает собой желание достичь этих последствий путем соответствующего деяния. Намерение осуществляется выбором средств, которыми можно достигнуть этих последствий, и совершением действий в том последовательном порядке, который необходим для того, чтобы они привели к этим результатам. Уголовный закон считает признаком умысла изъявление каким-либо действием намерения учинить преступление, например, (а) приготовлением – поиском и приобретением средств для осуществления намерения; (б) покушением – всякое действие, которым приводится в исполнение злое намерение, и (в) совершением – тот случай, когда последовало преднамеренное зло.
В этих условиях, применимых к большому числу преступных деяний, личная цель, которую имел виновный, делается безразличной и не может быть предметом обсуждения суда – именно в этом состояла его ошибка. Важно лишь то, знал ли виновный, что действия, которые он намерен совершить, должны вызвать во внешнем мире явления, которыми характеризуется правонарушение, называемое преступлением. А если знал, то для суда не имеет значения, для чего виновному лично были нужны, скажем, чужая жизнь, чужое имущество, чужая свобода. Как обстоятельство, определяющее виновность, – цель, кроме некоторых исключительных случаев, – не играет никакой роли и может лишь иногда влиять только на меру наказания.
Если сделать цель, к которой стремится преступник, определяющим виновность началом, закон уголовный вступил бы в туманную и безграничную область, исполненную нравственных противоречий, обязывая суд иметь дело с такими соображениями, которые прямого отношения к отправлению правосудия иметь не могут. Несколько преступлений, самых разнородных в своей сути и в своей последовательности, могут иметь одну цель. Иногда цель одного преступления состоит лишь в сокрытии другого преступления, имеющего свою специальную цель. Такова, например, ближайшая цель подлога, совершаемого для сокрытия служебной растраты.
Преступное деяние, в котором присяжные заседатели признали виновным Сергея Борисова, состоящее в помещении в счета и отчеты банка заведомо ложных сведений, в неправильном показывании состояния счетов, наличных средств и расходов Саратовско-Симбирского банка и в сокрыли понесенных им убытков – относится к тому роду злоупотреблений, которые не требуют признания наличности личной цели в действиях виновного, противозаконное намерение которого неразрывно связано с его деянием. С точки зрения закона важно лишь признание присяжными, что Сергей Борисов помещал ложные сведения заведомо, т.е. при наличии того условия, которое придает такому действию характер подлога. Перед судом был ясный и категорический ответ о виновности Борисова в подлоге, с прибавкой слов «без цели», но последние слова не входят в данном случае в состав преступления. Следовало просто откинуть эту прибавку и приложить уголовный закон к высказанному присяжными убеждению в виновности подсудимого.
Еще большие нарушения были допущены в оценке действий подсудимых. Согласно обвинительному акту, подсудимые по делу о злоупотреблениях в Саратовско-Симбирском банке были преданы суду по обвинениям, которые по отношению ко всем или к некоторым из них сводились к грубым нарушениям ими своих служебных обязанностей и данных им полномочий, вызвавших убытки для банка, – к присвоению себе средств, принадлежавших банку, – и к разного рода служебным подлогам, то есть к преступлениям, предусмотренным уголовным законом.
По свойствам своим и в виду несомненного и точного различия, существующего, например, в составе и признаках присвоения и подлога, эти преступления отнюдь не могут быть подводимы под одно общее понятие. Между тем, председатель Тамбовского Окружного Суда не только соединил все деяния, в коих обвинялись подсудимые, воедино, обозначив их одним общим названием хищений, но и противопоставил им всем деяния, охарактеризованные им «увлечениями, самонадеянностью и неумелостью». Но так как закон уголовный не карает увлечений, не исправляет неумелости и не занимается ослаблением самонадеянности, то, по смыслу объяснений председателя для присяжных, оказывается, что подлоги всех видов, явные и сознательные нарушения при выдаче необеспеченных ссуд, назначении несуществующего дивиденда, утверждение заведомо чрезмерных оценок и присвоение себе капитала банка для своих личных операций – суть деяния, ненаказуемые вовсе, если только в них не усматривается не установленный никаким законом признак хищения.
Однако и по содержанию обвинения, сформулированного в обвинительном акте, и по смыслу самого заключительного слова – подсудимые были преданы суду за аферы, спекуляции и биржевую игру не на свои, трудом приобретаемые и в стремлении к стяжанию теряемые деньги, а на деньги банка, то есть на чужие, присвоенные себе для этой цели, деньги. Такое присвоение носит на себе все признаки уголовного преступления, хотя бы оно совершалось и в надежде возвратить со временем назад присвоенные деньги, когда они сослужат свою службу для легкого дохода. Поэтому внушение председателя присяжным, что они не исполнят своей присяги – «не оправдывать виновного и не осуждать невинного» – если покарают легкомысленных, распущенных и непонимающих своих гражданских обязанностей людей, увлекшихся спекуляцией и биржевой игрой, – в данном случае, где дело шло о средствах банка, – есть внушение, представляющее присяжным их истинную задачу в неверном свете.
Ошибка председателя суда заключается в том, что преступного подлога никогда не определяют обстоятельствами, для прикрытия коих он сделан. Строить наказуемость на личной цели, а не на объективно-преступном факте невозможно без внесения в отправление уголовного правосудия величайшей неопределенности и произвола.
Интересно отметить, что в тот период, когда в XIX веке в России в большом числе образовались всевозможные частные коммерческие и земельные, а также городские банки, начались и так называемые «крахи» некоторых из них. В уголовных процессах, возникавших в связи с этим и идущих непрерывно с 1875 года, стали иногда раздаваться соображения о том, что на виновных членов правлений и прочих должностных лиц банков, повинных в грубом неисполнении своих обязанностей и в явных злоупотреблениях, не следует смотреть ни строго, ни даже серьезно. Указывалось, что люди, получавшие значительное вознаграждение и допущенные доверием акционеров к распоряжению капиталами общества – не могли побороть своей лени, не могли победить своего незнакомства с делом, не могли противостоять искушению и – увлеклись или просмотрели в доверчивой апатии «увлечения» других. В сущности виновными оказывались акционеры, которые выбирали несведущих и слабых людей на сопряженные с соблазном должности, забывая пословицу: «не клади плохо – не вводи во грех», и им, да еще вкладчикам – по заслугам предлагалось принять на себя и звание потерпевших, и звание действительно виновных.
Однако такие взгляды, которых невозможно оправдать, но которые можно объяснить свойственными стороне защиты в процессе односторонностью и увлечением в исполнении взятой на себя задачи, встретили, как видно из большинства приговоров присяжных по делам в отношении банковских работников, отпор в их совести и здравом смысле. С этой точки зрения толкования об отсутствии преступности в самовольном и своекорыстном расточении капитала, вверенного специалистам банка, не должны были бы встречаться в руководящем напутствии председателя присяжным. Закон прямо требует от присяжных, чтобы они как судьи, как граждане называли зло – злом, ложь – ложью и преступление – преступлением. Лишь после того, как это сказано, закон не запрещает присяжным поискать по-человечески, – нет ли обстоятельств в деле, в личности, в положении человека, по которым к нему надо отнестись со снисхождением. Закон ждет от присяжных суда, а не благотворительности. Закон не может желать, чтобы, признав известное деяние делом подсудимого, действовавшего сознательно, присяжные говорили, что он все-таки не виноват там, где он заслуживает, быть может, только снисхождения.
Однако не одни неправильные толкования в речи председателя вызвали неясные и противоречивые ответы присяжных. На них не могли не оказать влияния и прения сторон, так как в них были допущены заявления, затемняющие и без нужды усложняющие и путающие дело. И здесь опять-таки вина председателя, ибо он мог предотвратить подобные высказывания, но не сделал этого.
Стоит ли удивляться, что оправдательный приговор, вынесенный Тамбовским Окружным Судом по рассматриваемому делу о всех подсудимых, в том числе и об Алфимове и Трухачеве, а также и решение присяжных заседателей, на котором этот приговор основан, был отменен по протесту обвинения и жалобам гражданских истцов, в связи с допущенными в ходе судебного разбирательства процессуальными нарушениями.
