Напомним, в чем обвинялись члены Совета банка.
Первое обвинение заключалось в том, что подсудимые с целью не потерять дивиденда на акциях банка, не подвергнуться ответственности за нарушение §11 Устава банка и скрыть от публики критическое положение дел, подложно составили отчеты за 1873 и 1874 годы и достигли утверждения их общими акционерными собраниями.
Второе преступление, инкриминируемое сидящим на скамье подсудимых членам Совета банка, заключалось в том, что они, за исключением Волкова и Сорокоумовского, зная о скверном положении дел, не закрыли банк до 11 октября и воспользовались этим временем для того, чтобы мошенническим образом сбыть свои акции.
Третье, не менее неблаговидное деяние, которое им приписывалось, состояло в том, что они нерадиво относились к своим обязанностям, вследствие чего в банке были допущены нарушения, и результатом этого было то, что у них «под носом умыкнули» 7 000 000 рублей, которые перешли к Струсбергу. Впрочем, защита полагала, что это даже вовсе не преступление, а всего лишь проступок, ибо каждый человек может иногда недостаточно ревниво относиться к своему долгу, может порой не достаточно строго исполнять возложенные на него обязанности в силу тех или иных причин: плохого самочувствия, желания выкроить несколько лишних часов для отдыха и т.п.
Начнем рассмотрение выдвинутых обвинений по порядку – с подложных отчетов.
Спрашивается, что считать подложным отчетом? Обвинение заявило, что отчет подложен, поскольку он неверно отражает состояние счетов. Защита на это возразила следующим образом: по Уставу Совет должен сверить предложенный ему отчет с бухгалтерскими книгами; он и сравнил их с книгами, причем обвинение не отвергало того факта, что отчеты соответствовали книгам. Но если отчет согласуется с бухгалтерскими книгами, которые ведутся неправильно, можно ли говорить, что отчет – подложный? Ведь неверны были книги, которых Совет не ведет.
Далее, составление подложного отчета должно преследовать какую-то цель.
По словам обвинения, члены Совета совершили подлог, в частности, с целью не потерять дивиденда на акции банка. Здесь следует заметить, что у большинства членов Совета было по 50 акций. В этих условиях, если бы дивиденд был 6%, то им довелось бы получить по 600 рублей, а если бы дивиденд был 8%, то они получили бы на свои акции по 800 рублей.
Защита, не соглашаясь с мнением обвинения, заявила, что в состав Совета входили такие небедные и достойные люди, которые не могли бы решиться на подлог только из-за того, чтобы вместо 600 рублей получить 800, то есть из-за 200 рублей. Важно отметить, что согласно Уставу банка у членов Совета была и еще одна возможность получить лишние деньги. В Уставе сказано, что члены Совета не получают никакого вознаграждения до тех пор, пока дивиденд не будет выше 8%.
Если бы члены Совета действительно хотели совершить подлог, то им имело бы смысл – для того, чтобы получить дополнительное вознаграждение, – показать в отчете дивиденд в размере 10 или 12%, но они-то этого не сделали! Если бы при действительном доходе на акцию в 6%, члены Совета сами бы получили 8%, а остальным акционерам дали 6%, то тогда еще можно было бы говорить о мошенничестве с их стороны, но ведь этого не было!
Среди членов Совета было, правда, два крупных акционера – Борисовский и Корзинкин. У Борисовского, говоря конкретно, было 460 акций, поэтому если бы дивиденд был не 6%, а 8%, то на каждую акцию пришлось бы получить лишнего 4 рубля, а на все 460 акций разница составила бы – 1840 рублей. Но для человека такого уровня, как Борисовский, 1840 рублей – это не соблазн, он и не такие деньги делает без всяких подлогов.
Таким образом, трудно допустить мысль, будто 15 членов Совета ценили свою репутацию в обществе настолько низко, что решились на подлог только для того, чтобы получить на свои акции лишних 200 рублей.
В обвинительном акте, правда, указана еще другая цель совершения подлога, а именно та, чтобы не подвергнуться ответственности за нарушение § 11 Устава банка. В этом параграфе сказано, что банку запрещается покупка бумаг более чем на 600 000 рублей.
Странно только то, что обвинение как будто забыло, что в отчете покупка ценных бумаг все-таки была записана цифрой большей, чем Устав разрешает. Не логичнее ли было бы для подлога, чтобы избежать ответственности за нарушение § 11 Устава банка, указать сумму ниже 600 000 рублей? Члены Совета как раз не побоялись ответственности и указали другую сумму, превышающую названную.
Как можно было составить подложный отчет, а он был подготовлен к 20 марта, если правление почти за 3 месяца до этого, в ведомости о состоянии счетов на 1 января, все указанные в отчете нарушения уже напечатало? Значит, правление уже к 1 января ввело в книги эти несоответствия. Таким образом, этот мотив подложности составленного отчета, высказанный обвинением, нелогичен, а потому не вызывает доверия.
Можно, конечно, допустить третью цель составления подложных отчетов – члены Совета хотели скрыть перед обществом недостатки тех лиц, которым они вверили управление делами банка, т.е. они хотели скрыть ошибки Ландау и Полянского, чтобы их не упрекнули на общем собрании, каких людей они рекомендуют.
Но если бы это было так, то, очевидно, что Совет должен был бы после этого освободить лиц, управляющих делами банка от своих обязанностей с тем, чтобы за них не пришлось «краснеть» в следующем отчетном периоде. Между тем, Ландау остался управлять делами банка, ему было сделано только замечание, что он ведет рискованные операции, что от этих операций банк может потерпеть убытки; по этой причине его отдали под власть человека, в которого верила вся Москва, – именно под власть Полянского, каким знали его члены Совета в то время. Принимая во внимание эти обстоятельства, придется отказаться от предположения, что, якобы, подлог в отчетах за 1873 и 1874 годы преследовал цель сокрыть неприглядные следы деятельности директоров банка.
Есть и другие соображения, которые сильнее фактов говорят о том, что подлог со стороны Совета немыслим. Можно представить себе такую картину заседания Совета: сидят люди, известные своей порядочностью и пользующиеся всеобщим уважением в деловых кругах, и к ним входит Полянский с неправильным отчетом и прямо предлагает совершить подлог! Тут не надо быть психологом, чтобы понять одно – для того, чтобы решиться открыть членам Совета глаза, сказать, что здесь подлог, и тем самым звать их в сообщники, надо быть вполне уверенным в том, что находишься среди таких людей, с которыми можно говорить о краже или о подлоге. Но даже когда один человек с уголовными наклонностями идет к другому человеку с такими же наклонностями, чтобы предложить ему совершить преступление, то он обычно старается избегать делать прямое предложение совершить преступление. Однако если принять точку зрения обвинения, то получается, что свыше 15 именитых граждан как будто из удовольствия соглашаются совершить подлог, никому из них не нужный. Не слишком ли рисковал бы Полянский, делая такое предложение? Откуда у него была такая уверенность, что свыше полутора десятков уважаемых в среде коммерсантов людей безоговорочно примут его предложение пойти на подлог?
Между тем, все члены Совета действительно пользовались заслуженным авторитетом: не было такого дела, служившего общественной пользе, за которое они бы не брались; всякий желал иметь с ними дело, и во всей Москве не нашлось ни одного коммерсанта, который сказал бы, что они не пользовались кредитом и когда-нибудь нарушили то доверие, которое им оказывалось. Об этом свидетельствовал и тот факт, что к работе Московского Купеческого банка – самого прочного банка в Москве, пользовавшегося отличной репутацией, и дела которого шли великолепно, имели непосредственное отношение многие из тех членов Совета, которые сидели на скамье подсудимых в качестве обвиняемых. Московский Купеческий банк давно должен бы был «загнуться», раз в его деятельности принимали участие столь порочные, по мнению обвинения, люди. И, тем не менее, банк процветал. Не было у членов Совета банка никакой надобности и нравственной потребности совершать подлог.
Обвинение, говоря о подлоге, отталкивалось от мнения экспертов. Защита, не согласная с мнением экспертов, задала последним вопрос: почему они считают подлогом перенос бумаг на счет корреспондентов?
В ответ эксперты заявили, что если бумага куплена, но находится не в банке, то неправильно записывать ее на счет корреспондентов.
Защита, признавая, что вызванные эксперты Дуфнер и Лазарев – очень хорошие бухгалтеры и знают, куда нужно занести ту или иную бумагу, тем не менее, отметила, что банковских дел они не знают. Прежде чем вызывать эксперта, надо знать, зачем его вызывают. Есть люди, которые знают банковское дело лучше, чем господа Дуфнер и Лазарев. В противовес мнению экспертов Дуфнера и Лазарева защита апеллировала к трудам профессора Бунге, пользующегося большим авторитетом; в одном из своих трудов Бунге говорит, что такое понятие как «счета корреспондентов» чрезвычайно растяжимо и что под него могут быть подведены какие угодно операции.
Подчеркивая, что банковское дело не так просто, и случается, что лучшие бухгалтеры иногда не знают, в какую из книг следует записать известную проводку, защита, обращаясь к присяжным заседателям, отметила, что даже из житейских соображений на вопрос: куда нужно записать бумаги, находящиеся у корреспондентов – в счет наличного или в счет корреспондентов, следует ответить – в счет корреспондентов, ибо то, что в чужом кармане, то своим не пиши.
В обвинительном акте, в той его части, где говорится о подложных отчетах, указывается на то, что Борисовский являлся на собрание с бόльшим количеством голосов против того, на которое он имел право. На это защита прямо указывает, что эта часть обвинения не подведена ни под какую статью закона, так как такой статьи нет и быть не может, поскольку невозможно допустить узаконения о том, что владелец акций не может раздавать их другим лицам.
Обвинитель намекал на то, что перевод акций на других лиц делался с той целью, чтобы не допустить в общее собрание других акционеров. Защита парирует это, заявляя, что всех акций было 15 000 и только 6 000 находилось в руках обвиняемых, их родственников и знакомых (как считает обвинение); возникает вопрос, отчего же не являлись на общее собрание те, у кого были остальные 9 000 акций?!
Подлог – деяние, безусловно, мошенническое, но мошенники, как правило, наживаются. А что мы видим, вопрошала защита, обращаясь к присяжным заседателям, на примере членов Совета банка? Скажем, у Борисовского было на 200 000 рублей акций, после закрытия банка они не стоят ни копейки; Вишняков и Ленивов потеряли часть своих денег. Не вяжется это с мошенничеством – никто из них не нажился от крушения банка.
Вот почему невозможно говорить о подложности отчета – этим бы члены Совета не достигли ни одной из указанных в обвинительном акте целей.
* * *
По обвинительному акту все члены Совета, за исключением Волкова и Сорокоумовского, обвинялись в том, что, узнав 5 и 6 октября 1875 г. о противозаконной выдаче Струсбергу 7 000 000 рублей и о неверности отчета на 1 октября 1875 года, не приостановили банковских операций до 11 октября и воспользовались этим временем для того, чтобы мошенническим образом сбыть свои акции, – это второе неблагопристойное деяние, приписываемое членам Совета.
Вышло так, что люди, которые являлись на биржу только для того, чтобы купить подешевле и продать подороже, но которые ошиблись в своем расчете, начали обвинять в мошенничестве тех, с кем они имели дело. Это – те люди, которые на суде прямо заявили, что если бы они купили акции по 100 рублей и в дальнейшем эти акции дошли бы до 200 рублей, то назад их они не вернули бы; но им это не удалось: вместо барыша они потеряли свое; и вот вдруг из биржевых спекулянтов они сделались плачущими жертвами, вопиющими о потере своих кровных.
(Заметим мимоходом, вернувшись в наше время, что в Стратегии развития финансового рынка Российской Федерации на 2006-2008 годы, утвержденной Распоряжением Правительства Российской Федерации от 1 июня 2006 года № 793-р, отмечался тот факт, что вопросы использования инсайдерской информации в настоящее время в законодательстве Российской Федерации окончательно не решены (до сих пор!), а положения Федерального закона «О рынке ценных бумаг», регулирующие использование служебной информации, имеют множество недостатков).
Кроме того, в обвинительном акте утверждается, что все члены Совета, за исключением Волкова и Сорокоумовского, не закрыв при названных обстоятельствах банк, допустили тем самым выдачу вкладов полным рублем лицам, состоявшим в дружеских и родственных отношениях с членами Совета.
Спрашивается, в чем же тут видит прокурор преступление? Уж не в том ли, что в банк приходили вкладчики и брали деньги?
Помимо обвиняемых, знавших о плачевном состоянии дел банка, об этом было известно весьма многим лицам, не состоявшим ни в каких отношениях с обвиняемыми, и эти лица приходили в банк и брали свои деньги – не оставлять же свое имущество в доме, который горит.
Видит ли обвинение преступление в том, что продавались акции?
Те люди, которые продавали акции и покупали их у Борисовского, не сидят на скамье подсудимых. На бирже всякий старается купить то, что дешевле, и продать то, что дороже, – всякий старается сделать выгодное дело. Никто никогда не считал подобных действий преступлением.
Дело обстояло следующим образом. 28 сентября была ревизия, которая вскрыла, что 7 000 000 рублей нет. Конечно, после того, как собрали все сведения, когда стали известны все обстоятельства, легко говорить, что струсберговские бумаги ничего не значат. Когда открылось, что принятые обеспечения не имеют биржевой цены, то члены Совета приглашают представителей других банков, просят у них помощи, но им отказывают в ней.
На бирже об этом стало известно. Члены Совета банка не скрывали струсберговских операций, ибо только этим можно объяснить, что акции вдруг падают со 180 рублей на 170, потом на 125, на 115 и т.д.
Почему акции не обвалились разом – это объясняется тем, что не все сразу узнали, что Струсберг должен 7 000 000 рублей. Притом роль играло не то, что банку были должны большую сумму, а важно было то, кто должен и как? Правда, в это время было уже известно, что Струсберг потерял доверие, но ведь члены правления сказали, что они дали ссуду под обеспечение.
Обвинение настаивает на том, что после обнаружившихся нарушений надо было закрыть банк. Но дело-то в том, что члены Совета не могли этого сделать, ибо в Уставе сказано, что ликвидация банка может быть разрешена только общим собранием.
И если 11 октября банк закрылся, то это только потому, что он фактически был «обезглавлен», поскольку в дело вмешался прокурорский надзор. Строго говоря, нельзя сказать, что банк перестал существовать, что он был закрыт, а можно только сказать, что органы оперативного управления банком оказались на скамье подсудимых.
Между тем это-то незакрытие банка есть существенный пункт обвинения. Обвинитель заявил, что не потому не закрыли банк, что не могли, а потому, что обвиняемым нужно было не закрывать его.
Но как члены Совета могли закрыть банк, когда по Уставу они не имели на это права? В суде выступали представители других банков, которые говорили, что вопрос о закрытии банка разбирался ими вместе с членами Совета довольно тщательно и что все были за закрытие банка, лишь один г-н Чижов, председатель Торгового банка, сказал, что вы будете врагами всех банков, если закроете банк. Затем, когда было решено закрыть банк, то до получения ответа от министра финансов (в ту пору кредитные организации находились в ведении министра финансов) члены Совета еще не знали, что будет впереди, как разыграется эта история и будет ли оказана помощь или нет.
В то время, кроме банка, члены Совета являлись и хозяевами своих собственных дел; и, видя, что их имущество находится в месте опасном, естественно, спасали его.
Где же тут мошенничество? Ведь мошенником называют того, кто берет чужое, а Шумахер брал свое, Вишняков брал тоже свое, Ленивов взял тоже свои 30 000 рублей для того, чтобы заплатить свой долг по векселю в тот же банк. И это называют мошенничеством! Давно ли честная расплата с кредиторами стала называться мошенничеством?
Человек, наиболее из них образованный и развитой - г-н Шумахер, - первый понял, что все-таки на служащих в Совете лежит обязанность заботиться об интересах лиц, вверивших банку свои деньги, и рассуждал так, что если будет беда, то по справедливости она должна отразиться на всех поровну. Этим соображением и руководствовался г-н Шумахер, когда вносил в банк взятые им оттуда деньги.
Именно г-ну Шумахеру принадлежала идея о том, чтобы не пользоваться чужим ущербом, а вместе со всеми нести ущерб от грозившей беды. Эту мысль он сообщил Ленивову, который сделал то же самое, т.е. внес свои деньги обратно в банк.
Говорилось, что Ленивов не внес все деньги, что он взял деньги, принадлежащие наследникам Сенькова, которых он не возвратил в банк. Но можно ли порицать его за то, что он заботился об интересах своего доверителя и взял из банка обратно те деньги, которые он должен был беречь?
Необходимо также отметить, что когда Борисовский продавал акции, он продавал их не нищим, не бедным, а людям со средствами, которые могли рассчитывать на выгоды. Затем, когда эти люди пришли к Борисовскому, прося взять назад купленные у него акции, он возвратил им деньги. Покупателями акций были такие лица, как, например, Сазиков, Алексеев, Залогин и Хлудов. Когда эти лица сказали, что они понесли ущерб, то им предложено было получить деньги обратно. В суде же было доказано, что, едва только Купчинский прислал купленные акции, ему сразу же были возвращены деньги.
Наконец, известно, что когда продавались акции Борисовского, то никогда не скрывали того, что акции эти принадлежали Борисовскому. Никогда никто не упрашивал купить акции, принадлежащие Борисовскому, а за ними приходили те люди, которые желали купить их, чтобы впоследствии получить навар.
Таким образом, все лица, купившие акции, получили обратно деньги, заплаченные за них, и единственное исключение составляет Лучков, который потерял 4500 рублей. Лучков хотел выгодно поместить свои деньги и в этом ошибся. Борисовский хотел отдать ему деньги обратно, но Лучков сказал: я хочу через правосудие получить эти деньги, я хочу насладиться страданиями тех, которые мне причинили зло.
На суде выступило немало людей, которые желали причинить много зла Борисовскому и другим. Было немало выступавших, которые относились к обвиняемым с большой жестокостью и как бы хвалились тем, что им удалось посадить на скамью подсудимых городского голову Шумахера. На первый взгляд это понятно: где на первом плане деньги – люди забыты.
(В свое время – после кризиса 1998 года – держа оборону против разъяренных вкладчиков, автору довелось наслушаться много резкостей и в судах, и в офисе. И не только автору, но и многим другим его коллегам. В таком же положении оказался персонал многих банков, прошедших 1998 год. «Удовольствие», скажем так, не из приятных. Хотя, безусловно, вкладчиков тоже можно понять).
Продолжение следует.
