первый заместитель генерального директора Агентства по страхованию вкладов Валерий Мирошников– Валерий Александрович, в чем особенности банкротств российских банков?

– Если сравнивать количество банков с числом происходящих банкротств, то у нас ситуация почти похожа на США: достаточно большое количество банков ежегодно ликвидируется.

Однако за рубежом банкротства проходят менее болезненно. Вы спросите, почему? Основной механизм, который используют в Америке при ликвидации банков, – это передача застрахованных депозитов в другой здоровый банк. Там, предположим, банк обанкротился в пятницу, а в понедельник он продолжает работать, просто под другой вывеской. Так что кредиторы даже не замечают, что произошло банкротство.

А учитывая то, что размер страхового возмещения в Америке составляет $250 тыс., при этом страхуются не только вклады физических лиц, но также и юридических лиц, застрахованными в стандартном банке является порядка 90% всех обязательств. Это достаточно высокий показатель.

В перспективе, наверное, и нам стоит говорить о страховании средств не только физических лиц, но и других кредиторов, что в конечном итоге упростит процедуру ликвидации банков.

Еще одна особенность банкротств кредитных организаций, которая, впрочем, присуща не только нам, но и банкам других стран – это недостоверность финансовой отчетности. Бывает, мы приходим в ликвидируемый банк и видим, что по отчетности там вроде бы все хорошо: норматив достаточности капитала – 10–15%, это значит, что у банка должны быть вполне нормальные, качественные активы. Однако, когда начинаем разбираться, то выясняем, что активы крайне низкого качества, их с трудом можно взыскать и реализовать. В конечном итоге страдают кредиторы.

В Соединенных Штатах в свое время наиболее известный такой случай произошел не в банковской сфере – это было банкротство энергетической корпорации Enron. Ее руководители обманывали своих клиентов, рисовали несуществующие доходы. Это выяснилось, когда корпорация обанкротилась. И тогда в Америке очень быстро приняли так называемый закон Сарбейнса–Оксли. Я бы сказал, драконовский закон! Он ввел очень серьезную уголовную ответственность в отношении руководителей за недостоверность отчетности. Кстати, если говорить про руководителя корпорации Enron, то в итоге его осудили на длительный срок.

– У нас же ответственность такого рода не предусмотрена. А ведь это, пожалуй, единственный способ решить проблему.

– Мы уже не говорим о проблеме фальсификации отчетности, а кричим о ней. И давно – лет пять-семь, с тех пор, как начали заниматься процедурами банкротства банков. Агентство неоднократно пыталось инициировать внесение изменений в законодательство, предусматривающих введение уголовной ответственности за фальсификацию отчетности. Но они до сих пор не приняты. И по-прежнему люди, которые фальсифицируют отчетность, не боятся это делать. В качестве наказания за недостоверную отчетность ЦБ может отозвать лицензию у банка, но сами виновники не несут никакой ответственности. Хотя во всех странах фальсификация отчетности приравнивается к тягчайшим преступлениям наравне с убийством.

Порой в банке сидит целое подразделение, которое специализируется на этом. Причем там работают высококвалифицированные люди, которые получают хорошую зарплату. Что примечательно: тот, кто подделывает отчетность, часто является сотрудником подразделения, занимающегося борьбой с легализацией и отмыванием денежных средств.

Ведь что такое фальсификация? Это весьма трудоемкий процесс: вы должны создать порядка 100 фирм на подставных лиц и потом поддерживать видимость их деятельности, получения и погашения кредитов.

Мне рассказывали такую историю. При банкротстве одного банка временная администрация обнаружила в его сейфе 200 печатей и множество документов с образцами подписей! Подписи, кстати, обычно с помощью оконного стекла подделывают… После банкротства банка эти люди целыми командами переходят в другой банк и продолжают делать свое дело.

Сейчас мы в очередной раз подготовили отдельную норму для внесения изменений в Уголовный кодекс, которая предусматривает ответственность за фальсификацию отчетности, и отправили документ на согласование в Минфин.

К сожалению, проблему так называемой «беловоротничковой преступности» решить нелегко. Квалифицированные юристы делают хорошие, красивые договоры, придумывают запутанные схемы, которые потом крайне сложно распутать. Наверное, эти преступления должны расследоваться специальным подразделением, созданным в следственном комитете. И вопрос здесь не в квалификации следователей – у нас есть очень высококлассные специалисты. Но если следователь сегодня разбирается с каким-нибудь резонансным преступлением, связанным с терроризмом, а завтра начинает заниматься экономическим преступлением, то это неправильно. Должна быть специализация именно по таким «беловоротничковым преступлениям».

Соотношение рыночных и криминальных банкротств изменилось за последнее время?

– Здесь наблюдается такая тенденция. В 2004 году, когда мы только начали заниматься процедурами банкротства банков, к нам поступало довольно много небольших кредитных организаций, которые занимались сомнительными операциями. Эти люди зарабатывали не очень законными способами очень большие деньги. Когда у банка отзывалась лицензия, то, учитывая незначительный размер обязательств, им ничего не стоило обеспечить полное их погашение с целью минимизации своих рисков.

Потом был кризис 2008 года, и тренд изменился. Если до этого в основном отзывали лицензии у относительно небольших банков, то стали появляться крупные банки, банкротства которых мы называем проектными. До кризиса экономика росла заметными темпами, стоимость недвижимости галопировала. В итоге банкиры, выдававшие кредиты девелоперам под 15–20%, решили: «А мы чем хуже? Почему мы должны получать стандартные банковские проценты, когда тоже можем войти в этот рынок и заработать не 15, а все 300%?!». Проблема в том, что они начали использовать разные схемы, чтобы скрывать от регулятора это финансирование, и при этом сами не очень качественно оценивали риски. Когда экономика на подъеме, все твои ошибки нивелирует рост цен на недвижимость. А когда в период кризиса они начинают падать или просто не расти, то тут сразу все становится очевидным: ты – неэффективный менеджер в строительной отрасли, может быть, ты неплохой банкир, но ты не разбираешься в непрофильных активах. И вот эти горе-банкиры, которые решили, что они замечательные менеджеры по недвижимости, оказались в тяжелой ситуации.

– После вашего рассказа создается ощущение, что нам очень далеко до цивилизованного банковского рынка. Насколько активно происходит очищение сферы от разного рода афер и аферистов?

– Понимаете, есть эволюция, а есть революция. Так не бывает, что было всё плохо, а потом вдруг сразу стало всё хорошо. В самом начале нашей деятельности по банкротству банков статистика удовлетворения требований кредиторов была очень грустной. В среднем она не превышала 4%. Сейчас этот показатель составляет уже 30%. Это связано не с тем, что мы как-то хорошо работали с активами: если актив – помойка, то ты как угодно работай, все равно ничего не изменишь. Я думаю, стал ощутим профилактический эффект. Банкиры, зная, что есть решения судов о привлечении к уголовной ответственности, стали более осмотрительно работать и поняли, чего делать не стоит.

Так что нельзя говорить, что ничего не происходит. Мы будем и дальше эволюционно двигаться по пути увеличения процента удовлетворения требований кредиторов. Но это не вопрос одного дня.

На мой взгляд, здесь нужно менять не только законодательство, но и корпоративную культуру. Должно быть неприятие со стороны профессионального сообщества этих горе-банкиров. Я не могу понять, когда сообщество относится к таким вещам спокойно. Ведь резонансные банкротства накладывают тень и на действующие банки, которые вполне добросовестно работают.

Планируется ли ввести на постоянной основе механизм санации банков? И какие изменения он может претерпеть?

– Пока закон о санации действительно носит временный характер. Его принимали в слишком сжатые сроки, поскольку тогда на дворе был кризис. Некоторые пункты закона могли быть не совсем понятны не только обывателям, но и людям, которые профессионально занимаются бизнесом. Например, если банк потерял капитал, то закон позволяет временной администрации списать капитал до 1 рубля и таким образом как бы лишить акционеров их собственности. Как это звучит со стороны? Красиво? У акционера отнимается собственность. Однако это никак нельзя назвать рейдерством. По закону об акционерных обществах, если у компании чистые активы (капитал) становятся ниже уставного капитала, то она обязана снизить его до соответствующих размеров. В нашем случае мы делаем то же самое, что должен сделать акционер. Однако данная норма сразу вызвала массу вопросов. И если в период кризиса, когда применение экстраординарных мер вполне обоснованно, она выглядит абсолютно нормально, то в обычной некризисной ситуации не очень хорошо.

И хочу сказать еще об одной норме, которую я считаю довольно смелой. Один из механизмов, который мы использовали в период кризиса при санации банков, – это передача части активов и обязательств из плохого банка в другой, здоровый банк. В Гражданском кодексе говорится, что при передаче обязательств необходимо получить согласие всех кредиторов.

В период кризиса мы реализовали три такие сделки – по банкам «Московский капитал», «Электроника» и «Московскому залоговому банку». Там были десятки тысяч кредиторов! Как технически возможно получить согласие каждого из них? Хотя при этом я не слышал ни от одного вкладчика возгласов возмущения, что обязательства перед ним передали из плохого банка в хороший.

Так что в законе о санации есть довольно смелые новеллы, поэтому при его принятии было решено сделать закон временным – на три года, чтобы посмотреть, как будут работать эти нормы. Из 19 проектов санации, которыми нам поручено было заниматься, на сегодня осталось всего шесть. Все остальные успешно завершены. В ближайшее время  Агентство завершит санацию банка «Союз» путем реализации пакета его акций, в следующем году – банка «Открытие» и Башинвестбанка, который будет присоединен к Бинбанку. Таким образом, у нас в работе останется всего три банка. Это достаточно хороший показатель.

Когда в прошлом году мы вносили соответствующие изменения в законодательство для того, чтобы сделать закон о санации работающим на постоянной основе, проходили выборы в Госдуму, в том момент как раз менялся ее состав. Так что депутатам было, мягко говоря, не до нас. И нам предложили альтернативу – продлить действие закона еще на три года, а потом в спокойном режиме его еще раз посмотреть.

Так что срок его действия через три года опять закончится. И что? Представьте себе, что через три с половиной года  случится очередной кризис. Нам что, снова в сжатые сроки впопыхах все восстанавливать? Приведите мне пример, какой еще нормативный акт, кроме, например, лицензии на алкоголь, имеет временный характер? Только закон о санации. Уникальный закон! При этом он действительно необходим, поскольку доказал свою эффективность на практике.

– После кризиса в Америке появились «банковские завещания». Нужны ли они в России?

– Там эти «завещания» пишут только крупные значимые банки. По сути, это совет регулятору, как быстрее «похоронить» банк. Зачем они им нужны? В Америке, как я говорил, при банкротстве кредитных организаций действует механизм передачи активов и обязательств из проблемного банка в здоровый. «Банковское завещание» позволяет принимать решение более оперативно. Ведь их смысл заключается в том, что в них содержится информация, инструментарий для регулятора, которые в экстренной ситуации помогают быстро понять, какая IT-система использовалась в этом проблемном банке, как ее можно интегрировать, где расположены офисы этого банка, и кому они могут быть интересны, каковы его активы и т.д. Так что, когда наступает время «Ч», никто не суетится и не бегает, решения принимаются очень оперативно.

Такие сделки совершаются в США при банкротстве банков практически в 100% случаев, у нас их было всего три. Я вспоминаю, как сложно было тогда нашим сотрудникам, которым приходилось работать почти круглосуточно и без выходных, чтобы сделать все быстро. Ведь нужно было интегрировать IT-системы, передать все документы по вкладам и активам, перерегистрировать филиал на другое лицо. И всё это нужно делать быстро, иначе эффект от такой схемы минимален.

При наличии «банковских завещаний», работы было бы раз в десять меньше. Поэтому для нас этот вопрос очень актуален, особенно в том случае, если мы будем чаще реализовывать схему передачи обязательств банка-банкрота в здоровый банк.

Представьте, обанкротился банк, где был открыт вклад у жителя района Марьино. АСВ нашло агента, который выплачивает деньги в офисе, расположенном в центре, что для данного вкладчика неудобно. А когда происходит передача активов и обязательств, то вкладчика никуда не передают, он продолжает обслуживаться в том же здании, теми же операционистами. Так что такая схема очень хороша и для вкладчиков, и для сотрудников банка, которых не увольняют. Но технологически она довольно сложная. «Банковские завещания» позволяют добиться максимального эффекта при уходе банка с рынка за короткий период времени.